Фантазия одиннадцатая. Меняем место действия
Есть такие минуты, когда мужчина говорит
женщине больше того, что ей следует знать о нем.
Он сказал — и забыл, а она помнит
Лев Толстой
11
Париж я любила до замирания сердца. Любила не просто его фасады, строгие и величественные, не просто изгибы улиц, будто выточенных временем, а саму его душу — ту неуловимую, почти мистическую атмосферу, которую невозможно описать сухими словами. В нём было что‑то такое, отчего сердце начинало биться чуть быстрее, будто само время здесь текло иначе — медленнее, торжественнее, наполненное отголосками столетий, шёпотом давно ушедших эпох. Каждый камень, каждый балкон с коваными решётками, каждый луч закатного солнца, скользнувший по фасаду, казался мне частью огромной, живой истории.
Но в этот раз я не собиралась задерживаться в Париже надолго. Не больше чем на пару дней, и то лишь потому, что получила два билета в Гранд‑Опера на вагнеровского «Парсифаля» от маркизы де Сен‑Клер. События того утра были настолько оглушительными, что на какое‑то время я и вовсе забыла об опере. А теперь, держа в руках эти два билета, я вдруг словно перенеслась в тот день, когда мы с маркизой долго и увлечённо обсуждали достоинства и недостатки, если таковые вообще имелись, творений Вагнера. Старая дама была непреклонна: она безапелляционно заявила, что в мире лучше Вагнера ничего нет! И это говорила француженка — в её словах звучала почти дерзкая гордость, будто она бросала вызов всей французской музыкальной традиции.
Мне на ум тут же пришёл Чайковский, но… о вкусах, как говорят, не спорят. И я не стала спорить, а просто склонила голову в знак согласия, стараясь скрыть улыбку. Маркиза, будучи женщиной проницательной, едва заметно подмигнула мне — так, словно знала все мои мысли до последней, и в этом подмигивании было столько теплоты и понимания, что я невольно улыбнулась в ответ. Как результат, меня ожидали два билета в Гранд‑Опера — и не какие‑нибудь, а в прекрасную ложу, откуда открывался вид и на сцену, и на зал, словно ты сидишь на границе двух миров: видимого и невидимого, реального и театрального.
Но в тот день, когда мы обсуждали с маркизой Вагнера, в доме каких‑то знакомых деда произошла ещё одна встреча — с виконтом де Норвалем. И дело было не просто в том, что я его увидела. Всё вокруг в тот вечер казалось мне каким‑то мутным, словно я смотрела на мир сквозь толстое, слегка запотевшее стекло. Толпа была большой, фигуры людей в вечерних туалетах хаотично перемещались по залам богатого парижского особняка, будто тени в причудливом танце. Я видела улыбки и поклоны, которыми они обменивались, видела, как шевелятся их губы, произнося положенные вежливые фразы о здоровье, делах, самочувствии близких, видела, как тела сгибаются в лёгких церемонных поклонах. Но кровь шумела в ушах, мешая расслышать слова, а мутная пелена перед глазами мешала видеть по-настоящему.
И вдруг передо мной оказался он. Виконт де Норваль. В тот миг дымка, застилавшая мне глаза, словно исчезла, и я увидела его совершенно ясно и отчётливо, будто весь остальной мир на секунду перестал существовать. Он стоял передо мной, облачённый в прекрасно сшитый смокинг, который сидел на нём так, будто был создан специально для этой роли — роли человека, который знает о мире чуть больше, чем положено. Он смотрел мне в глаза странным, каким‑то завораживающим взглядом, в котором читалось нечто большее, чем простая светская любезность, — в нём была тайна, и она манила и пугала одновременно.
— Наконец‑то мы встретились, святая грешница, — произнёс он, и время будто замедлилось. Я видела, словно в замедленной киносъёмке, как виконт склоняется к моей руке и медленно касается губами тыльной её стороны. Мне тут же захотелось отдёрнуть руку, но де Норваль немедленно отпустил её, и моя рука бессильно повисла вдоль тела, будто лишившись всякой силы.
— Мы знакомы? — выдавила я из себя, с трудом удерживаясь от желания потереть место поцелуя, которое горело, словно он не коснулся его губами, а облил кислотой.
— О! Знание приходит постепенно и приобретается по крупицам, а не покупается по шиллингу за фунт, — в его глазах мелькнула смешинка, как если бы он произнёс только нам двоим понятную шутку. — Божественная мудрость и вечная спутница бога — София… Именно так тебя и следовало бы назвать. Симеон Волхв и его верная спутница Елена, которая, как говорили, олицетворяла божественную мудрость — Софию…
Я тогда не знала, что ответить. Его слова звучали как загадка, к которой у меня не было ключа. В них было что‑то тревожное, почти пророческое, будто он видел во мне то, чего я сама в себе не замечала. В тот вечер де Норваль больше не сделал ни одной попытки подойти и поговорить со мной. Мне даже показалось, что он намеренно избегает меня, и в этом наши желания совпадали. Хотя, помимо собственной воли, я следила за ним глазами весь вечер. Моим взором я неотступно следовала за ним по переполненному залу, одновременно опасаясь и желая продолжить тот странный разговор, спросить, что значат его слова. Пару раз мне даже хотелось подойти и прямо спросить его, почему он назвал меня Софией, Божественной мудростью. Но я так и не подошла.
Где‑то ближе к полуночи наши пути снова пересеклись — всего на мгновение. Он, держа под руку незнакомую мне женщину в вечернем розовом платье, настолько открытом, насколько это было возможно в таком месте, оказался недалеко от меня. Мне показалось, что он хотел что‑то сказать, но его спутница вдруг рассмеялась в ответ на какую‑то его шутку и, не дав ему приблизиться ко мне, потянула куда‑то в сторону. Больше я его не видела. Живым.
За день до отъезда в Париж я, как и собиралась, позвонила маркизе де Сен‑Клер. Поблагодарив за билеты в Оперу, рассказала ей об убийстве, о ведущем расследование комиссаре Монтгомери, об ожерелье, которое было найдено рядом с трупом, — одним словом, обо всём, что не давало мне покоя. Как и говорил комиссар, с маркизой они были знакомы. Оказывается, наш скромный провинциальный полицейский вовсе не был таким уж скромным и не совсем провинциальным. Он имел самое непосредственное отношение к знаменитому роду, чьё имя носил. Только, как бы это сказать, маркиза немного замялась, он пошёл работать в полицию. Довольно необычно для человека нашего круга, заметила она с едва уловимой грустью.
На мой вопрос, насколько близким было родство Монтгомери с прославленной семьёй, маркиза поведала короткую, но горькую историю о неравном браке между представительницей знатного рода и бродягой — так это семейство величало отца нынешнего комиссара полиции. Маркиза заметила, что никогда не одобряла поступок семьи, которая буквально выгнала дочь с мужем на улицу, а после их гибели забыла о ребёнке. И вспомнила о нём только теперь, когда семейную генеалогию продолжать оказалось некому. Гаэтано, в свою очередь, наотрез отказался иметь дело с родственниками со стороны матери.
— Что ж… Его можно понять, — со вздохом заметила старая маркиза и не стала больше развивать тему.
Я не настаивала, и мы переключились на другое. Вскользь я упомянула имя Франческо ДеллаСкала и спросила маркизу, знает ли она его. Старая дама заявила, что с князем знакома, но встречалась в последнее время крайне редко: он, видите ли, светской жизни предпочёл деревню, хотя какую именно, маркиза не уточнила — скорее всего, не знала. «Надо же, как всех потянуло на сельские просторы», — подумала я с лёгкой иронией. Для меня, по крайней мере, стало понятно, почему комиссар оказался на парижских улицах.
Я вышла из отеля и глубоко вдохнула холодный парижский воздух. Столица Франции, безусловно, является одним из самых красивых городов мира — городом элегантных дворцов и великолепных улиц, городом прекрасных дам и галантных кавалеров, приправленным головокружительными приключениями героев, книгами о которых я зачитывалась с детства. Я выросла на книгах Дюма, Гюго, Мопассана, дю Террайля. Для кого‑то Париж — город музеев, ведь их тут огромное количество. Для кого‑то — мировая столица моды и стиля. Для меня же это был таинственный и захватывающий мир мушкетёров, блистательных принцев и, конечно, классической оперы.
Оперный театр в тот вечер блистал огнями, словно сам был частью представления. Свой современный вид здание получило только в 1875 году, когда было закончено его строительство, хотя до этого здесь был и «Театр Искусств», и «Театр Республики и Искусств», и «Театр Оперы». Автором проекта театра, который сейчас сиял огнями перед моими восхищёнными глазами, был архитектор Шарль Гарнье. Строительство велось с 1862 по 1875 год, и в результате получилось одно из самых интересных произведений архитектуры эпохи Наполеона Третьего — роскошное, почти фантастическое, будто сошедшее со страниц волшебной сказки.
Вагнер… и его «Парсифаль». Сам автор называл это произведение не оперой, а «Торжественной сценической мистерией» и считал его не больше и не меньше как религиозной церемонией, а уж никак не праздным развлечением для толпы. Действие начинается неподалёку от замка, где хранится святой Грааль, на горе Монсальват. Здесь, на берегу озера, должен совершать свои ежедневные омовения Амфортас, король Грааля, с помощью старого рыцаря Гурнеманца. Потом явилась колдунья Кундри, служащая одновременно и рыцарям Грааля, и их врагу — злому колдуну Клингзору. Чуть позже является и сам Парсифаль. Он, будучи невинным созданием, не знает, что такое зло, а значит, может спасти увечного короля. Его торжественно препровождают в замок Грааля, где Парсифаль безучастно созерцает явление священного сосуда. Да уж… За последние несколько дней меня буквально завалили упоминаниями о Граале, и теперь даже музыка казалась мне зашифрованным посланием, в котором каждая нота что‑то означала.
В самом конце первого антракта, после первого действия, когда Гурнеманц в гневе изгоняет Парсифаля, вынося вердикт, что тот недостоин быть рыцарем Грааля, у меня завибрировал телефон. Знаете, иногда в жизни человека бывает несколько знаковых встреч. Одна из таких произошла со мной вскоре после моего приезда во Францию. Любовью это трудно было назвать, во всяком случае, с моей стороны, да и с его, думаю, тоже. Но роман был головокружительный! Каким‑то неизвестным мне образом мы умудрялись встречаться в самых разных городах Европы: в Венеции, Париже, Риме… Сколько раз я обещала себе, что в следующую нашу встречу непременно выброшу его в окно, но следующая встреча неизменно происходила, и так же неизменно, раз за разом, я сдавала свои позиции почти без боя. Его имя было Михаил МакДуан, но я называла его про себя просто «Он».
— Привет! — раздался в трубке хорошо мне знакомый голос «осколка прошлого». Недавний сон, что называется, в руку.
— Привет, — ответила я и замолчала, ожидая продолжения. Перед моим мысленным взором тут же предстал темноглазый, светловолосый мужчина, который в недавнем сне выступал моим спасителем.
— Я слышал, ты в Париже? — Скорее всего, мой темноглазый друг лениво потягивал коньяк на какой‑нибудь террасе с прекрасным видом на весь мир, а рядом, в пределах вытянутой руки, находилась очередная умопомрачительная красотка.
— В опере… — тихо сказала я. Начался второй акт.
До моего слуха донеслось начало второго действия, которое разворачивалось во владениях Клингзора, злого волшебника. Там он призывает к себе Кундри, и против своей воли она является к нему. Волшебник требует, чтобы Кундри, превратившись в обольстительницу, соблазнила воина, которого он захватил в свои сети, — Парсифаля.
— Ты звонишь поболтать или есть что‑то важное? — спросила я, стараясь удержать в голове и происходящее на сцене, и этот неожиданный звонок, который ворвался в мою реальность, словно чужой, но неизбежный элемент головоломки.
— Нашлась рукопись твоего деда, — неожиданно произнёс Михаил.
Я замерла, телефон чуть не выскользнул из пальцев. В груди что‑то сжалось, будто невидимая рука сомкнулась вокруг сердца.
— Вот как? — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И где же нашлась? — сочла своим долгом поинтересоваться, хотя уже догадывалась, что ответ мне не понравится.
Сцена тем временем превратилась в прекрасный сад колдуна. Я не могла этого видеть, потому что всё ещё стояла в коридоре возле входа в ложу, но прекрасно представляла: сад был окружён стеной, на которой стоит Парсифаль, только что убивший нескольких рыцарей злого волшебника, и тут появляется Кундри — самая красивая из дев. Прекрасным сопрано она поведала рыцарю о его благородных родителях…
— Всплыла на рынке, как обычно бывает с семейными архивами старинных семейств. Кто‑то что‑то хочет продать, кто‑то что‑то купить, — спокойно пояснил Михаил, будто речь шла о чём‑то обыденном, вроде покупки перчаток или шляпы.
— Она может кому‑нибудь быть интересна? — спросила я скорее для того, чтобы потянуть время и собраться с мыслями.
— Архивы всегда кому‑нибудь интересны. Искателям сокровищ и старинных кладов, писателям, да много кому.
— Знаешь, это так необычно, — задумчиво произнесла я, прислушиваясь к музыке и одновременно пытаясь осознать услышанное. — У меня в последнее время находится буквально всё! Даже то, что не было украдено. Тебе не кажется всё это странным?
— В каком смысле? — в голосе Михаила прозвучала настороженность.
— Знала бы — не спрашивала, — буркнула я, чувствуя, как внутри поднимается тревога, холодная и настойчивая, как сквозняк в пустом доме.
— Ты про рукопись? Или украли что‑то ещё? — быстро переспросил Михаил.
— Про рукопись, — ответила я, снова прислушиваясь к происходящему на сцене. Музыка теперь звучала иначе, будто вторя моим тревожным мыслям, сплетаясь с ними в один сложный, почти невыносимый узор.
— Сказать по чести, кража в твоём доме не похожа на обычное воровство. Во‑первых, как я понимаю, в замок попасть не очень легко. А во‑вторых, после всех трудов вынести только рукопись и семейный архив? Полная глупость.
— Ты хочешь сказать, что это кто‑то свой. Знакомый с дедом и домом. И этот кто‑то хотел вынести что‑то определённое, — проговорила я вслух то, о чём боялась думать.
— Я бы не исключал такую возможность, — согласился Михаил.
— И тем не менее рукопись, как ты говоришь, оказалась на чёрном рынке. В ней что, отпала надобность? — спросила я, чувствуя, как холодеет внутри.
МакДуан промолчал. И это молчание было красноречивее любых слов.
ФАНТАЗИЯ ДВЕНАДЦАТАЯ
СОДЕРЖАНИЕ