Фантазия семнадцатая Венчание Окончание

Фантазия семнадцатая Венчание Окончание
Фантазия шестнадцатая         СОДЕРЖАНИЕ 

Дефицит настоящих мужчин - не повод

цепляться за уродов

Женщина беспокоится о будущем, пока не выйдет замуж,

мужчина не беспокоится о будущем, пока не женится

КоКо Шанель

                                                                        17 

— Как вы себя чувствуете? — спросила я, и сама тут же мысленно обругала себя за этот поистине глупый вопрос. Как может чувствовать себя человек, два дня проведший в беспамятстве, с чужой отравой, ползущей по венам, словно ядовитая змея? В этом не было ни смысла, ни сострадания — только нелепая, беспомощная попытка заполнить звенящую тишину.

— Бывало и лучше, — честно ответил он, и в этих простых словах прозвучала такая усталость, что они ударили сильнее любых жалоб. Он едва держался на ногах, но старался не показывать этого, будто стыдился собственной слабости.

— Конечно, уверена! — резко перебила я, опережая следующий вопрос, который уже висел в воздухе, тяжёлый и неизбежный. — Только не спрашивайте меня, почему я убегаю!

— Я и не спрашиваю, — тихо отозвался он, и в этом отсутствии любопытства было больше поддержки, чем в любых заверениях.

— Что дальше? — пробормотала я, оглядываясь по сторонам и невольно озвучивая очевидное, как будто сама нуждалась в том, чтобы услышать хоть какие‑то слова, способные придать происходящему хоть каплю реальности. — Мы же не можем просто спрыгнуть вниз — там сад, а по периметру высокий забор.

Он осторожно ступил на мокрый, скользкий металл крыши, проверяя опору, и каждое его движение выдавало, насколько ему тяжело держаться на ногах.

— Мы должны перебраться на крышу соседнего дома, а оттуда спуститься на улицу. Идёмте! — он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к чему‑то далёкому, и добавил уже тише, почти про себя: — Что они хотят лично от вас?

— Знаю не больше вашего, — пожала я плечами, хотя в голове снова и снова прокручивалась одна и та же мысль, царапающая изнутри, как острый осколок. — Может, что‑то связанное с ожерельем?

— Возможно, ваша мадам Вуайе была права, — медленно произнёс комиссар Монтгомери, и в его голосе прозвучала та особая интонация, с которой говорят о вещах, способных перевернуть привычный мир. — Некто верит в легенду о том, что ожерелье нельзя украсть… Но чтобы выяснить всё об этом, необходимо было получить ваш семейный архив. Кому вы сказали, что принадлежало ожерелье?

— Царице Савской, а потом Бланш де Шарэль, — ответила я, осторожно пробираясь мимо двух массивных печных труб. Их тёмные силуэты напоминали сторожевых великанов, застывших на крыше. Иногда бывает так: ты твёрдо уверена, что спишь, и весь этот абсурд вокруг — всего лишь сон, нелепый, тревожный, но всё же сон. Что ещё это может быть? Центр Парижа, мокрые крыши, печные трубы, между которыми мы крались, словно тени, потерявшие своё время и место.

— Да, небольшим — всего несколько тысяч лет, — согласился со мной Монтгомери, и в этой сухой, почти горькой иронии мелькнула тень его прежней собранности, той самой, которая делала его одним из лучших комиссаров.

Мы добрались до края крыши. Внизу чернел узкий переулок — неширокий для пешехода, но для нас, стоящих на краю четырёхэтажной высоты, он казался бездонной пропастью. Я уже с трудом понимала, что происходит; в голове билась только одна мысль, упрямая и настойчивая, как стук сердца: добраться до машины. Жак и Ребекка с детьми ждали меня на парковке, недалеко от дома маркизы Сен‑Клер. Если, конечно, с ними ничего не случилось… Эта мысль была страшнее любой погони, страшнее высоты и скользкой крыши.

— Вы должны разбежаться и прыгнуть, — спокойно сказал Монтгомери, будто речь шла о чём‑то обыденном — о переходе улицы или спуске по лестнице.

Я уже открыла рот, чтобы закричать: «Я не могу!», чтобы выплеснуть этот парализующий страх, который сковывал грудь, не давая сделать даже вдоха. Но тут я наткнулась на его взгляд. Он и сам едва держался, сознание то и дело ускользало от него, как вода сквозь пальцы, но в глазах была решимость, холодная и твёрдая, как сталь.

— Хорошо, — выдохнула я, сглатывая ком в горле. — А вы? Сможете?

— Постараюсь, — коротко ответил он, и в этом «постараюсь» прозвучало больше мужества, чем в любой клятве. — Давайте. Здесь нешироко.

Я разбежалась, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, а крыша уходит из‑под ног, и прыгнула. Приземление вышло жёстким: колени ударились о мокрый металл с глухим, болезненным стуком, и боль вспыхнула резкой, яркой искрой, на мгновение вытеснив даже страх. Рядом, тяжело дыша, свалился Монтгомери.

— Интересно, — пробормотала я, стоя на коленях и опираясь руками на холодный, влажный металл, который казался почти живым от сырости и холода, — уже кто‑нибудь вызвал полицию?

— Надеюсь, что нет! — он протянул мне руку, и в этом жесте было столько спокойной силы, что я невольно ухватилась за неё, как за последнюю опору в этом шатком мире. — Вставайте. Иначе вы окончательно замёрзнете.

— …а вы свалитесь в обморок, — тихо добавила я, глядя на него и стараясь не замечать, как дрожат собственные пальцы.

— Как к Бланш попало это ожерелье? — внезапно спросил он, будто эти слова сами вырвались из какой‑то другой, более глубокой тревоги. — Что общего между французской графиней и любовницей царя Соломона?

— Понятия не имею, — я опустила взгляд и увидела, что на чулках зияют две огромные дыры, а под ними виднеются содранные коленки, покрытые тонкой плёнкой крови и грязи. Мир вокруг становился всё более реальным, и от этого было ещё страшнее. — Неизвестно, кем была Бланш до того, как стала респектабельной графиней де Шарэль. Может, она была арабской красавицей, похищенной Антуаном де Шарэль из какого‑нибудь восточного гарема? Или еврейкой из рода самого царя Давида? Вариантов множество.

— Да… — протянул Монтгомери, словно пробуя эти версии на вкус, взвешивая их, как улики. — Это кое‑что объяснило бы, но не всё.

Соседний дом оказался не таким большим, как тот, что мы покинули, и вторую пожарную лестницу мы нашли быстро. Она спускалась до уровня второго этажа, а дальше обрывалась, оставляя нас наедине с очередным препятствием. Мы были вынуждены забраться на балкон, который прилепился к стене, как одинокий островок в бушующем море. Нас относительно скрывали от глаз всего мира только наступившая осенняя темнота и плохая погода, но я всё равно каждую секунду ожидала услышать вой полицейских сирен. Я была уверена, что эта ночь закончится для меня в участке, а для Монтгомери — в больнице, или, что вероятнее, и там, и там.

Каким‑то неведомым мне способом он открыл балконную дверь — быстро, почти бесшумно, будто делал это десятки раз.

— Как вы… — начала я, но он резко прижал палец к губам.

— Тише! — шёпотом скомандовал он и втащил меня внутрь, в тёплую, тёмную тишину чужой квартиры.

— А если хозяева дома?! — прошептала я, и моё сердце стучало так громко, что я искренне удивлялась, как его не слышит вся округа, как не слышат его даже стены этого дома.

- Свет горел только на третьем этаже. Постарайтесь ничего здесь не трогать.

    Как будто я сама не знала! Этаж действительно выглядел нежилым. Двигались мы медленно, в свете мобильного телефона,  стараясь, по возможности не натыкаться в темноте на мебель. Монтгомери, обернутой в носовой платок рукой, осторожно закрыл за собой дверь квартиры, и мы оказались на лестнице. А вскоре и на улице. Большего чувства облегчения я не испытывала никогда в жизни, несмотря на то, что снова оказалась раздетой на холодном ветру.  Но спутнику моему становилось все хуже и хуже.

- Обопритесь на меня, здесь недалеко моя машина! – я обхватила его рукой за талию и потащила в сторону парковки.  Его рука, лежавшая на моем плече, мешала мне оглянуться и посмотреть, не преследуют ли нас, но в любом случае, скрыться от них мы бы уже не смогли.

     Машина была на месте! Жак и Ребекка, видимо заметив нас в зеркало заднего вида, выбрались из машины и бросились к нам.

- Ваша светлость, с вами все в порядке? – встревожено спросил Жак. – Я вызову полицию…

— Нет, Жак, нет. Пока не надо полиции, — резко, почти резко перебила я, не давая ему договорить. — Лучше помогите мне! Надо посадить комиссара Монтгомери в машину и как можно быстрее.

Наконец‑то мы оказались в тепле и безопасности салона. Мягкий, чуть затхлый запах старой кожи, знакомый с детства, окутал нас, как старое одеяло, и на мгновение показалось, что весь мир сжался до размеров этой машины, оставив снаружи все опасности и страхи.

Когда глубокой ночью мы наконец добрались до дома, шум нашего приезда разбудил практически всех в замке. Монтгомери к тому моменту был уже почти без сознания: его голова бессильно склонилась, а дыхание стало тихим, едва уловимым.

Ребекка, прижав к себе детей, слегка подрагивала на холодном ветру. Она переводила взгляд с меня на каменную громаду замка, который возвышался над нами, словно древняя крепость, бросающая вызов времени. Фонари вдоль подъездной аллеи, заключённые в чёрное чугунное плетение, отбрасывали неровные пятна света, а сквозь рваные облака проглядывала круглая луна. Её призрачный свет ложился на тёмные шпили и башенки, придавая замку какой‑то нереальный, почти сказочный вид — будто это был не дом, а декорация к старинной легенде, где за каждым углом таится чудо или проклятие.

— Вы живёте здесь?! — выдохнула Ребекка в изумлении, невольно шагнув вперёд, поддавшись резкому порыву ветра. Она ещё крепче прижала к себе детей, словно хотела укрыть их не только от холода, но и от самого масштаба этого места. — Неужели вы правда живёте здесь?!

— Угу. Как ты, безусловно, заметила, теснота нам не грозит, — попыталась пошутить я, вспомнив её прежние заверения, что им не понадобится много места. Но шутка прозвучала жалко, утонув в усталости. Я тяжело вздохнула, наконец осознав, что на часах три часа ночи, и если мы не зайдём внутрь, все окончательно замёрзнут.

— Проводи Ребекку и малышей на кухню. И накорми их чем‑нибудь, — обратилась я к заспанной Мари, которая изо всех сил пыталась открыть глаза. В этот час она походила на всклокоченную сову, растерянную и трогательную в своей попытке быть полезной.

— Нет, спасибо, мы не голодные… — прошептала Ребекка, оглядывая мраморный холл. Её слова гулким эхом отозвались под высокими каменными сводами, словно даже тишина этого дома была слишком велика для её тихого голоса.

Мы с Жаком продолжали поддерживать Монтгомери. Сил спорить с кем‑либо у меня уже не осталось; всё, на что меня хватало, — это держаться прямо и не дать себе упасть следом за ним.

К счастью, тут появилась мадам Вуайе — в длинном тёплом халате и с неизменной шалью на плечах. С её появлением всё сразу же стало на свои места. Она сказала пару слов там, отдала распоряжение тут, и мир вокруг начал обретать привычные очертания. Её хлопоты полились на мои растрепанные нервы, как благотворный бальзам, а суета, которую она ловко организовала из Мари, Бенца и ещё нескольких девушек, дала надежду на то, что я наконец‑то оказалась в родном, привычном мире — тёплом, как пушистое одеяло, укрывающее от всех бурь. Монтгомери тут же отвели в одну из гостевых спален, и за ним потянулась цепочка заботливых рук, готовых сделать всё, чтобы вернуть ему силы.

— Ох, голубушка, — всплеснула руками мадам Вуайе, когда я в двух словах объяснила ей, что к чему. Её взгляд скользнул по Ребекке и детям, и в нём не было ни осуждения, ни удивления — только спокойная решимость взять всё в свои руки. — Дети замёрзли и устали, им давно пора мыться и спать. Ты сама еле держишься на ногах, да ещё говоришь, что не хочешь есть! В чём только душа держится! — экономка критически оглядела Ребекку, но если её и поразил мой поступок, то внешне ни один мускул не дрогнул на её лице. Она просто делала то, что умела лучше всего: наводила порядок там, где царил хаос.

Дети стояли рядом с матерью, тесно к ней прижавшись, и казались совсем крошечными в бесконечной полутьме холла. Мари, старшая из них, изо всех сил старалась спрятать испуг, который буквально светился в её глазах. Всего за несколько часов их мир перевернулся, раскололся на части и перестал существовать в прежнем виде. Они жили своей жизнью, считали её налаженной, а потом появилась я — со своими понятиями о правильном и неправильном, своим представлением о добре и зле — и вырвала их из привычного уюта, привезя сюда. Домой. Но домой к себе… И теперь я не знала, что сказать или сделать, чем помочь. Я просто принесла их в этот огромный, чужой пока для них мир.

Мои тяжёлые размышления прервало появление Лаки и Криса, за которыми катились два пушистых клубка. Лаки, безусловно, была горда своим выводком и не собиралась ждать особого приглашения для знакомства. Теперь они вчетвером стояли напротив нас, и в их нетерпеливом повизгивании слышалась вся радость жизни, не знающей ни страхов, ни сомнений.

— Ваша светлость, смотрите, как они выросли, пока вас не было! — радостно выпалил Крис.

— Ещё бы! Меня не было дома целых два дня, — слабо улыбнулась я.

— Я назвал их Чип и Дейл. Я подумал… — он запнулся, заметив детей, и его голос стал тише. — В доме появились дети?

— О! — только и смогла выдохнуть я. Со всеми своими университетами и академиями я не смогла додуматься до такого простого, такого идеального решения.

— Иди, посмотри, какие они красивые, — я легонько подтолкнула Мари по направлению к Крису.

Девочка робко подошла к белокурому гиганту, у ног которого стояла огромная овчарка, и Крис аккуратно передал ей тёмный живой комок шерсти.

— Это Дейл. Кажется, — произнёс он, и щенок тут же пискнул, открыл глаза и лизнул девочку в щёку. Ни один психолог на свете не смог бы справиться лучше.

Мари прижалась щёчкой к тёплому тельцу щенка, и у меня на глаза навернулись слёзы.

— Он теперь мой? — впервые за долгое время я услышала её голос, тихий, но такой важный.

— Только твой, — улыбнулась я. — Надеюсь, ты мне разрешишь иногда с ним поиграть?

Мари что‑то пискнула в ответ, зарывшись личиком в пушистый мех крохотной копии Лаки.

— Ну, иди сюда, — продолжал тем временем Крис, обращаясь к Шарифу и протягивая ему Чипа. — Разве ты не хочешь его подержать?

Мальчик медленно отошёл от матери, его глаза горели любопытством, смешанным с осторожностью.

Ребекка, не выдержав всех испытаний этого бесконечного дня, опустилась прямо на пол и заплакала, закрыв лицо руками. Её плечи вздрагивали, и этот тихий плач был громче любого крика.

— Я сделал что‑то не то, ваша светлость?! — Крис сейчас сам был похож на большого доброго сенбернара — такой же растерянный, такой же готовый броситься на помощь, не зная, куда приложить свою силу.

— Нет, Крис. Ты всё сделал как надо, и даже лучше! — Я не удержалась, подошла и поцеловала его в щёку.

А мадам Вуайе тем временем, подняв с пола Ребекку, решительно погнала всех на кухню. Я была уверена: она устроит детей и их смертельно уставшую мать в какой‑нибудь уютной гостевой спальне, а завтра придумает, как быть с их размещением. А потом мы все вместе придумаем, как жить дальше.

Добравшись до своей комнаты, я без сил повалилась на кровать. Тело было тяжёлым, словно налитым свинцом, а мысли кружились в голове, как осенние листья на ветру. Но я заставила себя подняться, дотянуться до стола и взять в руки Рукопись. Может быть, прочтя её, я получу хоть частичный ответ на вопрос: что происходит? Страницы шелестели под пальцами, а слова, написанные старым графом на современном английском, смотрели на меня с бумаги, обещая раскрыть какую‑то тайну. И я читала, цепляясь за каждую строчку, как за спасательный круг, надеясь, что в этих строках найдётся ключ к разгадке.

ФАНТАЗИЯ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ