Фантазия восемнадцатая Рукопись ДеШарэль часть первая

Фантазия восемнадцатая Рукопись ДеШарэль 
Фантазия семнадцатая         СОДЕРЖАНИЕ

Счастье - это хорошее здоровье и плохая память

Ингрид Бергман

                            

                                                                           18

Рукопись де Шарэль I  

        

    

   Первое, что она увидела, едва приоткрыв глаза, — это склонившееся над ней лицо темноволосого мужчины, озаренное неровным, трепетным светом факелов. Пламя металось, выхватывая из тьмы резкие черты: смуглую кожу, гладко выбритые скулы, чёрные, бездонные глаза, в которых плясали огненные отблески. Она лежала на холодном, колючем песке, и каждый его зёрнышко будто впивалось в спину, напоминая о реальности этого странного, пугающего места. Вокруг полукругом стояли вооружённые люди — их силуэты, тяжёлые от оружия и доспехов, казались вырезанными из самой ночи. Копья и мечи тускло поблёскивали в свете огня, словно хищные звери, замершие перед броском.

Ей хотелось заговорить, выкрикнуть хоть что‑нибудь — спросить, где она, кто этот мужчина, почему всё вокруг такое чужое и враждебное… Но голос не слушался. Горло сжимало невидимой рукой, и даже слабый шёпот не мог прорваться наружу. Она лишь смотрела на него, чувствуя, как кровь, будто пробудившись от ледяного оцепенения, приливает к лицу и медленно растекается по застывшим конечностям, возвращая им тяжёлое, неуклюжее ощущение жизни.

Что‑то страшное случилось с ней совсем недавно — что‑то настолько ужасное, что само сердце, казалось, на мгновение забыло, как биться. Но милосердная память укрыла это событие плотной вуалью забвения. Она не помнила ни того, что произошло, ни как оказалась здесь, ни даже кто она сама. Перед глазами стояла лишь густая, непроглядная пустота, в которой не было ни образов, ни звуков, ни имён.

— Повелитель, мы должны уходить, — раздался чей‑то голос, низкий и настойчивый. Она вздрогнула, с удивлением осознав, что понимает этот язык — чужой, гортанный, но в то же время странно знакомый, будто когда‑то давно она говорила на нём во сне.

Куда бы ни падал её взгляд, повсюду был только тёмный, безжизненный песок, простиравшийся до самого горизонта, сливаясь с ночной тьмой. И единственным островком света оставались факелы в руках воинов. Если они уйдут и заберут с собой этот дрожащий, живой огонь, она останется одна — в кромешной темноте, в пустоте, похожей на смерть, из которой её только что вернули. Ужас сковал грудь, мешая дышать. Ей хотелось крикнуть, умолять их не оставлять её здесь, взять с собой, куда бы они ни направлялись, кем бы они ни были. Но слова по‑прежнему не шли с языка.

Темноволосый мужчина, которого назвали повелителем, медленно нагнулся, его движения были спокойными и уверенными, словно он привык распоряжаться не только судьбами, но и самой стихией. Он легко поднял её на руки — она ощутила твёрдость его плеч, тепло, пробивавшееся сквозь ткань одежды, и на мгновение мир перестал быть таким пугающим. Она закрыла глаза, прижалась головой к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца, и сознание, хрупкое и истощённое, окончательно ускользнуло прочь.

Султан Салах ад‑Дин, один из величайших воинов своего времени, человек, которому суждено было покорить почти весь Восток, отнять Святой Город у христиан и навеки войти в историю, наткнулся на эту женщину, лежавшую среди песков, когда его отряд возвращался в Каир. Ночь была густой и непроглядной, кони мчались по пустыне, словно тени, и вдруг разом замерли, едва не растоптав её своими копытами. Ни он, ни его воины не могли видеть того, что происходило глубоко под землёй, прямо под их ногами: как внутри тёмного саркофага на мгновение вспыхнул светящийся зелёный мотылёк, похожий на живую искру. Он замер, словно прислушиваясь к чему‑то, а затем лёгкой, почти невесомой вспышкой устремился вслед за уходящими, покидая подземелье, где тысячелетиями царили тишина и забвение.

— Это Иманн, — произнёс Саладин, передавая безжизненное тело главному евнуху гарема. Голос султана звучал непривычно мягко, будто он боялся спугнуть хрупкую грань между жизнью и смертью. — Разбуди Айшу‑хатун и скажи ей, чтобы разместила её где‑нибудь и лично ухаживала за ней. Лично! Приведите целительницу — пусть её осмотрят. Девушка всё ещё без сознания.

— Да, повелитель, — евнух бережно принял ношу, стараясь не потревожить её. Это был Гольшан, главный евнух султанского гарема, человек, который за свои пятьдесят с лишним лет службы во дворце повидал многое. Но чтобы сам повелитель принёс на руках во дворец девушку — такого не случалось никогда. Впрочем, прожитые годы научили его ничему не удивляться в этой жизни, где чудеса и обыденность шли рука об руку.

— Кто она, если мне позволено будет спросить? — осторожно поинтересовался он, с любопытством разглядывая незнакомку.

Саладин на мгновение задумался, будто пытался найти в памяти хоть какое‑то объяснение, но не находил.

— Понятия не имею, — спокойно произнёс он. — Выдели ей комнату и разбуди калфу.

С этими словами султан развернулся и направился к выходу из гарема. Его шаги звучали твёрдо и уверенно, но в них не было обычной властной тяжести — скорее, в них слышалась какая‑то странная нерешительность, будто даже ему, привыкшему повелевать армиями и судьбами народов, было не по себе от этой находки.

— Да, повелитель! — евнух низко поклонился удаляющейся спине султана. Когда тот исчез в тёмном коридоре, Гольшан перевёл взгляд на девушку, лежавшую у него на руках. У неё были тёмно‑рыжие волосы, густые и тяжёлые, они почти касались пола, струясь, словно расплавленная медь. Белое платье, простое, но изящное, казалось странно неуместным среди роскоши и позолоты дворца. Здесь хватало женщин всех мастей: светлокожих северянок с прозрачными глазами, уроженок далёких жарких африканских берегов с телами чёрными, как эбеновое дерево. Но откуда взялась эта? Что привело её в сердце пустыни, где даже птица не пролетит без причины?

Светало. Тьма постепенно отступала, растворяясь в первых лучах рассвета, и теперь стало возможным отличить тёмную нить от светлой, грубую ткань от тонкой, старое от нового. На восточном горизонте появилась тонкая белая полоса, словно кто‑то провёл кистью по тёмному полотну неба. По Каиру поплыл знакомый голос муэдзина, призывавшего правоверных на утреннюю молитву — фаджр, первую из пяти обязательных молитв ислама. Звук плыл над тёмными крышами и стройными минаретами, растворяясь в ещё прохладном утреннем воздухе, и в этом голосе было что‑то успокаивающее, будто сам город просыпался и брал на себя заботу о мире, который только начинал оживать.

Саладин, Салах ад‑Дин Юсуф ибн Айюб, первый султан Египта из династии Айюбидов, восседал на опаловом троне, подперев подбородок ухоженной рукой. Его взгляд был устремлён в угол зала, но видел он не резные узоры на стенах и не блеск драгоценных камней, а что‑то далёкое, скрытое от чужих глаз. Ему было около сорока — возраст, когда мужчина уже не юноша, но ещё не старик, когда сила и мудрость встречаются на перекрёстке и решают, какой дорогой идти дальше. Он был молод, здоров и красив, как языческий бог, высеченный из мрамора искусным скульптором, но сейчас тень беспокойства лежала на его гордом челе, словно предвещая грядущие бури.

Первый визирь Шахрир стоял в двух шагах от господина, не решаясь нарушить ход его мыслей. Поводов для тревог у султана хватало: мелкие крестьянские восстания вспыхивали то тут, то там, словно искры, готовые разгореться в пожар; дворцовая знать, изнывая от скуки, плела заговоры, развлекаясь чужой кровью и чужими судьбами. Наиболее скучающие из них становились короче ровно на одну голову, и на какое‑то время воцарялась тишина, но потом скука вновь одолевала придворных, и всё начиналось сначала. Да и внимание могущественного Нур ад‑Дина, багдадского халифа, чьим именем формально правил Саладин, заметно охладело в последнее время. Нур ад‑Дин старел, становился подозрительнее, и уже мягкое ложе предпочитал быстроногому коню.

Но сейчас не это занимало мысли владыки. Саладин и сам не ожидал, насколько сильно его потрясёт эта находка. Перед глазами снова и снова вставала картина: ночь, пустыня, кони, замершие в едином порыве, и она — лежащая на песке, словно забытая самой судьбой.

Великий визирь молча покачал своей бритой наголо головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение.

— Неужели, Шахрир, ты и вправду думаешь, что эта женщина способна помочь мне завоевать мир? — наконец нарушил молчание султан, голос его звучал устало, будто сама мысль об этом отнимала силы.

— В древних текстах сказано, что только Спящая в Песках может властвовать над камнем Иблиса — джинна, отказавшегося повиноваться Аллаху и попросившего Его свободно жить среди людей до Судного дня. Великое могущество заключено в этом камне, но повелевать им может не каждый, — ответил Шахрир и едва заметно улыбнулся, представив, что бы с ним сделал за эти слова имам дворцовой мечети.

— И ты думаешь, что Иманн — джинн? Или Иманн способна повелевать камнем одного из джиннов? Полно, Шахрир! — Саладин усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — скорее, попытка отмахнуться от чего‑то слишком странного, чтобы быть правдой. Он перевёл взгляд в распахнутое окно, любуясь пёстрыми красками сада. Под самым окном благоухали тёмно‑бардовые розы, их густой, пряный аромат разливался по залу, смешиваясь с горячим воздухом, наполненным чарующими запахами цветов.

— Мы нашли её спящей в песках, повелитель. До ближайшего жилья полдня пути. Как она могла там оказаться? Одна, без воды и еды, если только она не джинн, — упорствовал визирь.

— Прошу тебя! — Султан поднялся и, взмахнув рукой, подошёл к окну, словно пытаясь найти в спокойном узоре сада ответы на вопросы, которые не давали покоя. — Только джиннов мне не хватало!

— Но, повелитель…

— Хватит, Шахрир. Женщина, скорее всего, следовала с каким‑нибудь караваном. Её пребыванию в пустыне может быть сотня причин, и вовсе не обязательно объявлять её джинном или связывать с магическим камнем. Даже если он существует! Признайся, когда тебе пришла в голову эта чудесная идея про джиннов и их магические камни?

Визирь на мгновение замер, задумчиво прикусив губу. Ему и самому казалось странным, что эта мысль не приходила в голову до тех пор, пока кони буквально не замерли над этой женщиной. Но они не споткнулись — они остановились, будто сами знали, что под копытами таится нечто большее, чем просто человеческая слабость.

Он скрестил руки за спиной и приблизился к повелителю, стоявшему у окна. Шахрир был почти таким же высоким и широким в плечах, как и сам султан, — воин, привыкший проводить больше времени на полях сражений, чем в постели гаремных красавиц или за пиршественным столом. Его массивный бритый подбородок, плотно сжатые губы и чёрные глаза, окружённые мелкой сеточкой морщин, выдавали человека, который видел слишком многое, чтобы верить в простые совпадения.

— Когда я увидел её лежащей на песке, на вашем пути, повелитель, — тихо произнёс он.

Саладин повернулся к нему лицом, скрестив руки на груди. Богато расшитые длинные висячие рукава его верхнего платья почти касались пола, словно тяжёлые крылья, готовые в любой момент поднять его над обыденностью.

— Такое могла выдумать Чандра, но не ты, Шахрир. С другой стороны, история любопытная. Иблис имел некий камень, с помощью которого мог повелевать миром?

— Зелёный камень, способный творить новые миры. Думаю, изумруд, — кивнул визирь.

— И что с ним случилось?

— Он его потерял.

— Досадное упущение даже для джинна — потерять камень, способный творить миры, — Саладин широко улыбнулся, и на мгновение тревога покинула его лицо, уступив место иронии. — И тот, кто найдёт камень…

— Сможет повелевать миром, — закончил за него Шахрир.

— Как всё просто: найди изумруд и владей миром, — расхохотался султан, но смех его звучал немного натянуто, будто он сам не верил в эту простоту. — Ладно, Шахрир, как она, хозяйка изумруда, я имею в виду?

— Аиша‑калфа говорит, что пришла в себя и даже съела две ложки супа.

— Сам себе не верю! Сижу тут и рассуждаю о магических камнях, джиннах и беспокоюсь о женском здоровье — хорошо ли отобедала одна из женщин гарема, которую я и по имени‑то не знаю, — Саладин покачал головой, но в его глазах мелькнуло что‑то, похожее на облегчение.

Однако султан лукавил. Женщина его заинтересовала — не как очередная загадка пустыни, не как возможная угроза или инструмент власти, а как нечто живое, уязвимое и в то же время необъяснимо притягательное, словно в ней таилась тайна, которую он обязан был разгадать.

Внезапно он почувствовал сильное головокружение и тошноту, будто мир перевернулся вверх ногами, а вместо роскошных покоев дворца перед ним разверзлась тёмная бездна подземелья. Он ощутил затхлый, пыльный запах коридоров, куда не ступала нога человека тысячи лет, увидел бесконечные ряды колонн, тянувшихся в непроглядную тьму, и огромный тёмный саркофаг, украшенный изображением женского лица. В то же мгновение крышка исчезла — или её никогда и не было? Внутри лежала женщина, бледная, словно высеченная из мрамора, с закрытыми глазами и скрещёнными на груди руками, как на древних рисунках, изображавших великих царей этой земли, владевших всем известным тогда миром.

Саладин моргнул — и снова оказался в залитом утренним светом зале. Рядом стоял Шахрир, а из сада доносился чарующий аромат роз.

— Говорят, древним был известен секрет сохранения человеческого тела для вечной жизни среди звёзд, — услышал он голос визиря, будто тот продолжал разговор, начатый в каком‑то другом, параллельном мире.

— Кому? — Саладин почувствовал, как мелкие бусинки пота выступили у него на лбу, и усилием воли попытался вернуть себе привычную невозмутимость.

— Древним царям этой земли, повелитель. Их жрецы знали тайну вечной жизни не только души, но и тела.

— Почему же они все тогда не воскресли? Почему их тела рассыпались в прах, как и тела других смертных?

— Кто знает, повелитель, может, секрет был с подвохом, — Шахрир стоял недалеко от султана, устремив свой тёмный взгляд в пустоту, словно видел там картины, недоступные обычному зрению.

— Силы ада или рая создали её, наделили человеческими чертами, придали облик женщины. Мой повелитель, это существо — я не могу назвать её женщиной — она ключ к владычеству над миром и бессмертию, я чувствую это! Нужно всего лишь понять, как этот ключ использовать, — Шахрир медленно склонил свою красивую безволосую голову перед султаном, а затем добавил с неожиданной покорностью: — А теперь прикажите казнить меня, если я безумен!

— Шахрир… Тебе бы сказки на базаре рассказывать! — Саладин от души рассмеялся, но в этом смехе было больше желания прогнать страх, чем настоящего веселья.

Она упростила для себя понятие «гарем» до простого огороженного места, где живут мусульманские женщины одного мужа. Но чем дольше она находилась здесь, тем яснее понимала, что это не просто жилище, а целый мир со своими законами, страстями и смертельными играми. В нём женщины проводили почти всё своё время: кто‑то развлекался, кто‑то плел интриги, травил соперниц, подслушивал и подглядывал, одновременно пытаясь завоевать благосклонность господина. Они радовались редким подаркам, тайком переживая о том, что все эти дорогие и красивые побрякушки никто и никогда не увидит за пределами этих стен.

Как она выяснила, главной фигурой в гареме, а иногда и во всей империи, была мать повелителя — за ней всегда оставалось последнее слово. Далее по иерархической лестнице следовали дочери султана, за ними — официальные жёны и фаворитки, родившие детей. Ещё ниже стояли девушки, на которых султан только‑только положил глаз, — их могло быть и три, и даже двадцать три. Фаворитки делились на главную и прочих. И, наконец, из когорты особо приближённых были женщины, с которыми султан прежде делил ложе, но затем охладел к ним, не утратив при этом особого отношения. Необученные девушки занимали самый низший ранг в этой сложной, безжалостной системе, где каждый взгляд, каждое слово и каждый подарок могли стать либо лестницей наверх, либо пропастью, ведущей в забвение.