Фантазия двадцать четвертая Продолжение основной линии
Вселенский опыт говорит, что погибают царства
не оттого, что тяжек быт
или страшны мытарства.
А погибают оттого
(и тем больней, чем дольше),
что люди царства своего
не уважают больше.
Б.Ш.Окуджава (1924 - 1997)
В
кабинете деда было тихо и темно. Тяжелые гардины на окнах были плотно
задернуты, и даже самый крохотный лучик света не мог пробиться сквозь плотную
ткань. Пошарив рукой по стене на уровне груди – дед перемещался на инвалидной
коляске – и выключатели по дому располагались достаточно низко, я включила
свет, и положила рукопись, которую прочла вчера вечером на стол.
Пара настенных бра озарили мягким светом
тяжелую старинную мебель, накрытую чехлами, темный холодный проем камина, и
огромную кровать с балдахином располагающуюся возле одной из стен.
Я медленно прошлась по комнате, и,
приблизившись к окну, раздернула парчовые гардины. Через огромные окна, в комнату сразу же
устремились потоки солнечного света, прогоняя таинственность и превращая мрачную
обитель в обычную комнату.
Я была здесь несколько раз, сразу после
приезда во Францию. Тогда, я знакомилась
с замком в буквальном смысле слова. Обходила комнату за комнатой, трогала
руками мебель и портьеры на окнах, когда думала, что меня никто не видит, и
никак не могла убедить себя, что теперь все это принадлежит мне. Комната деда произвели тогда на меня
несколько гнетущее впечатление, быстро окинув ее взглядом я закрыла за собой дверь. Видимо решение было поспешным.
Заниматься делами я предпочитала в
библиотеке.
Теперь, стоя посреди комнаты деда я
огляделась более внимательно. Как и библиотека, за которой она располагалась, комната
была буквально завалена книгами. Я с любопытством перебирала названия.
Тамплиеры. Катары и катарская ересь. Крестовые походы. Утремер - Иерусалимское
королевство. Рыцари-госпитальеры. Старые издания в благородных кожаных
переплетах. Деда интересовало все, что так или иначе касалось истории
одиннадцатого – четырнадцатого веков. Книги были повсюду. Стояли на полках ровными
рядами, и лежали стопками на полу.
Возле окна
располагался большой письменный стол с тяжелой бронзовой, как мне показалось,
лампой, и множеством ящиков. Сейчас, он был пуст кроме небольшой, но красиво исполненной картины в
рамке, изображающей скачущего на коне
рыцаря, в полном облачении, по направлению к виднеющемуся невдалеке замку.
Башни и башенки, были узнаваемы. Это был Шарэль. Внизу, красивыми готическими буквами были
вписано четверостишье:
«Святой Михаил сверг Люцифера с
трона
И отобрал заветную корону,
И драгоценный камень выпал из
нее,
К нему направлено искание твое…»
Вольфрам фон Эшенбах
«Парсифаль»
Подержав задумчиво его минуту в руках, я
поставила рамку с картиной на место. Парсифаль… Он меня буквально преследовал.
Все это было, безусловно, интересно, но
какой в этом смысл? Что такого загадочного в этой истории? В опере Вагнера? В
скачущем рыцаре по направлению к замку? Я оторвалась от созерцания картины на
столе и вернулась мыслями в настоящее. События вчерашнего дня сейчас казались мне
сном. И встреча с Михаилом, и венчание, и безумный бег с Монтгомери по крышам Парижа.
Но неопровержимым доказательством подлинности событий были ушибленные колени,
Ребекка с детьми, которых теперь надо устроить жить замке и два обручальных
кольца, которые я вместе с ожерельем Бланш, убрала в сейф.
Я так и не решилась кому-либо рассказать
о своем браке. Мне казалось, что если я произнесу о нем вслух хоть слово, то в
то же мгновение потеряю всякую надежду на его расторжение. А то, что я это
сделаю – я ни минуты не сомневалась. Брак был только церковным, а и Россия, и
Франция государства светские. Насколько я помнила, никаких бумаг я не
подписывала. Надо будет обратиться к православному священнику. В Париже, как и
во многих местах мира, есть Русская Православная Церковь за рубежом, и узнать,
как мне действовать дальше. Святому отцу придется рассказать всю правду.
Я не давала согласия на брак. С другой
стороны, пусть и нечетко, но все же произнесла «да» перед алтарем… И тут же
вспомнила монаха из Нор Дам. Тень,
закутанную в бесформенный монашеский плащ, словно и правда шагнувшую в наш мир
из далекого средневековья.
Надо было еще найти ключ от подземной
крипты в часовне Рыцарей. Посмотреть, что там. Рассказ месье Бурсака, вполне
мог быть, и скорее всего был, правдой.
Мысли перескакивали с предмета на предмет,
словно тигры в цирке с тумбы на тумбу.
Размышляя, я выдвинула первый ящик стола. Бумаги,
старые счета, просто записки и письма. Мой дед был общительным человеком. Выдвинула
второй, потом третий… Я просматривала ящик за ящиком, но не находила ничего
интересного. В одном из ящиков наткнулась
на пачку старых писем перевязанных розовой ленточкой. Письма лежали почти на
самом виду, и все же читать чужую переписку было как-то неловко, несмотря на
то, что деда уже не было в живых, как и его корреспондента. Неловко было, но я все
же достала первое, что лежало сверху, и развернув прочла:
«Милый Анри!
Вчера ты не почтил своим присутствием бал княгини Д., и я была вынуждена провести вечер в одиночестве — не среди блистательной толпы, не в вихре танцев и шёпотов, а наедине со своими мыслями, которые, подобно хищным птицам, кружили надо мной, не давая ни минуты покоя. Я предавалась размышлениям, раз за разом прокручивая в голове ту памятную ночь Посвящения — ночь, что перекроила саму ткань моего существования, словно искусная ткачиха, выдернувшая старые нити и вплетшая новые, неведомые прежде узоры.
Мысленным взором я вижу её, как сейчас: одиноко стоящую в холодной темноте. Ту, что является Альфой и Омегой нашего мира, его началом и его концом. Её, что была рождена так давно, что сама память об этом стёрлась, растворилась в веках, будто след на песке под напором прилива. И должны ещё будут состариться легендарные пирамиды, обрасти мхом и рассыпаться в пыль, прежде чем наступит её конец. В этой мысли — вся бесконечность времени, перед которой наши человеческие страсти кажутся не более чем дрожанием пламени на сквозняке.
О, в какой причудливый, почти безумный узор сплела судьба нить моей жизни! Как в одночасье она изменила своенравную, всё презирающую и ни во что не верящую светскую львицу, превратив её в преданного неофита. Добрую христианку — в самом полном и самом величественном смысле этого слова. Мне подарили ценнейшее, что может быть в жизни, — Веру. И порой мне хочется выйти в толпу, встать посреди шумной улицы, поднять лицо к небу и закричать так, чтобы услышал весь мир: «Я верю! Я люблю!» Пусть люди смотрят на меня как на безумную, пусть шепчутся за спиной — мне всё равно. Это чувство слишком велико, чтобы прятать его в тиши будуара, за тяжёлыми шторами и завесой приличий.
Помню, как с замиранием сердца ожидала твоих признаний, как ловила каждый твой взгляд, каждое едва уловимое движение, пытаясь прочесть в них тайну, которую ты, возможно, и не собирался открывать. Сейчас эти ожидания кажутся мне событиями из другой жизни — из жизни той прежней девушки, наивной и ослеплённой собственным эгоизмом. Как я тогда ошибалась! Эгоизм и непонимание заставляли меня думать, что именно я — центр вселенной, что именно для меня был придуман этот мир. Я родилась с мыслью о собственной исключительности, с убеждением, что солнце всходит лишь для того, чтобы порадовать меня своим светом, согреть моё лицо, позолотить мои локоны.
Представляю, как странно, а может быть, и смешно тебе слышать всё это, милый Анри. И тем не менее это чистая правда. Едва ли я когда‑нибудь смогла бы сказать тебе об этом вслух — слова застревают в горле, словно острые осколки стекла. Но здесь, на этих страницах, они обретают свободу. Помимо уверенности, что солнце восходит ради меня, у меня была такая же непоколебимая уверенность, что все мужчины всех рас и возрастов, единожды увидев меня, падут ниц, покорённые моей красотой, моим шармом, моей загадочностью. И ты… Ты, кто перечеркнул все мои прошлые представления о сущем, отверг меня — и тем самым открыл мне глаза.
Посвящение стало для меня настоящим откровением. Оно показало, что существует нечто большее, чем мимолётные желания и капризы, нечто, способное изменить внутреннее представление буквально обо всём. Что стоят по сравнению с вечностью сиюминутная блажь, мгновенное желание, вспышка раздражения? Ничего — лишь рябь на воде, исчезающая с первым порывом ветра. Осознание того трудного пути, что лежит предо мной, вселяет в меня уверенность: именно для этого я была рождена. Всё остальное — лишь отголоски, лишь тени на стене пещеры, о которых говорил Платон.
Я обещала тебе тогда, в момент высшего душевного напряжения, когда слова звучали как клятва, высеченная в камне. И теперь, обдумав всё происшедшее, я повторяю это обещание: я выполню свою миссию, даже ценой собственной жизни. Должна выполнить. И если тогда твои слова напугали меня своей суровой непреклонностью, то сейчас я понимаю, что Добро и Зло — лишь две стороны одного целого, того «Целого», что не может быть ни белым, ни чёрным, что вмещает в себя все оттенки спектра, все противоречия мира.
Я буду защищать Её до своего последнего вздоха. Готова поклясться тебе в этом собственной жизнью — пусть это звучит невероятно, пожалуй, даже высокопарно. Но в этих словах — вся моя суть, вся моя решимость, вся моя новая вера.
Искренне твоя, Л.»
Я посмотрела на дату письма. Февраль 1975. Сорок
лет назад. В одну из февральских ночей 1975 года, граф де Шарэль очень спешил
на бал к княгини Д., но… автомобильная авария, унесшая жизни шофера, графини де
Шарэль, и усадившая деда в инвалидное кресло помешала ему прибыть туда вовремя.
Машина графа Шарэль и его жены, как было указано в полицейском рапорте,
потеряла управление на одном из поворотов из-за зимнего гололеда, и буквально влетела под грузовик. Графа выбросило из машины, поэтому он остался
жив, но при падении повредил позвоночник, что обеспечило ему инвалидное кресло
до конца жизни. Графине де Шарэль и водителю машины повезло меньше – оба они
погибли на месте.
Графиня де Шарэль умерла, а чуть позже, в
мае, в Советском Союзе родилась я… В обычной, но вполне благополучной семье.
Росла, окруженная заботой, любовью и вниманием, дорогих и близких мне людей.
- Нашли что-нибудь?
Я вздрогнула и выронила пачку писем,
которую держала в руке. Глубоко погрузившись в собственные мысли, я совсем не
слышала, как в комнату вошел Монтгомери.
- Как вы меня
напугали! Если так пойдет и дальше, я скоро буду бояться собственной тени, -
невесело усмехнулась я, убирая письма обратно в ящик из которого их достала, решив,
что подумаю об этом, когда будет больше свободного времени. Письмо было,
безусловно, личным, но далеко не интимным. Эта таинственная
«Л», которую дед во что-то посвятил, на тот момент еще не знала, как
распорядилась жизнь с самим графом, как круто изменила его судьбу.
- Смотрю, вам
лучше, - выглядел Монтгомери действительно намного лучше. Черные тени под
глазами стали меньше, нездоровый румянец исчез.
- Спасибо вашей мадам Вуайе! Эта славная
женщина заботиться обо мне как о родном сыне.
- Да… Я иногда
называю ее своим ангелом-хранителем. Она каким-то необъяснимым образом
умудряется вести все хозяйство в этом огромном доме, следит за прислугой,
чистотой, финансами и ничего никогда не путает.
- Полагаю, я
злоупотребляю вашим гостеприимством, графин?
- Нет, уверяю
вас, нет! Скажу больше, я бы предпочла, чтоб вы здесь задержались еще на
какое-то время. Мне кажется, нам есть о чем поговорить, - после паузы добавила
я.
Гаэтано огляделся.
- Интересная
комната.
- Да, дед
использовал ее и как кабинет с гостиной и как спальню. Здесь даже сделали
специальные приспособления для него и его инвалидной коляски, видите? – я
указала на крепления возле кровати. Это было сделано для того, чтоб дед мог
самостоятельно ложиться в пастель и вставать никого не беспокоя. Почему-то я не сомневалась, что после
гибели, графини, ни одна женщина не
переступала порог спальни деда. Хотя, думаю, не смотря на его физическое увечье,
желающих было не мало, судя по портрету в Большой Галереи, но едва ли ему было это интересно, подумала я, а
сама представила - каково это?! Ему было едва ли больше сорока, то есть он был не
на много старше меня теперешней, когда потерял возможность двигаться
самостоятельно. Любимая жена умерла так и не родив наследника, судьба отняла
даже надежду, что он когда либо родиться… И не только! Инвалидное кресло - его удел до конца жизни.
- Интересная
судьба, - немного помолчав, заметил Гаэтано, а потом достал телефон. - Мне надо позвонить, раз уж
я здесь ненадолго задержусь, - произнес он, а я кивнула головой. Естественно.
Если у него есть семья, то они должно быть
там сума сходят от беспокойства.
Я так и не спросила у Луизы Сен-Клер есть ли у Монтгомери жена и дети, в тот момент это выпало у меня из головы, и не казалось особо важным, а сейчас, на прямую, спрашивать как-то неловко. Когда Гаэтано вышел из кабинета, я тоже взяла в руки телефон. Раз уж я вспомнила о маркизе, стоит ей набрать. Поинтересоваться здоровьем старой дамы, а за одно и расспросить о том, что, черт возьми, вчера было!
Но холодный, вежливый голос дворецкого оповестил меня, что госпожа маркиза на данный момент отдыхает и не может ответить. Госпоже маркизе, безусловно о звонке госпожи графини, будет доложено, но сейчас госпожу маркизу побеспокоить никак нельзя. Задавать вопросы неизвестному голосу на той стороне телефонной трубки было бессмысленно. Что ж, я решила позвонить маркизе еще раз чуть позже, и так – к слову - глядя на список пропущенных звонков - номера Михаила среди них не было. Он почему-то решил не интересоваться как у меня дела.
Пока комиссар говорил по телефону в коридоре, я сидела в большом кресле и бессмысленно смотрела на оставленную на столе картину с четверостишьем, а перед газами у меня парил прекрасный ангел с сияющим мечом, из НотрДам.
... Святой Михаил сверг Люцифера с трона...
Архангел Михаил. Что за странная мысль. Но если я бессознательно связала Габриэля с Архангелом Гавриилом, то Архангелом Михаилом мог быть только МакДуан.
ФАНТАЗИЯ ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
СОДЕРЖАНИЕ