Фантазия СОРОК СЕДЬМАЯ. РУКОПИСЬ ДЕ ШАРЕЛЬ. ИЕРУСАЛИМ. ОКОНЧАНИЕ
47
— Не всё, — тихо ответил Готфрид, и в этом признании не было ни обиды, ни досады, лишь спокойная констатация горькой правды. — Как и ты, я вынужден собирать знания по кусочкам, разбросанным то там, то здесь, словно обломки разбитого зеркала, в которых мелькают лишь искажённые отражения истины. Но об Изумруде Сына Зари я слышал. Мария только о нём и говорит. Сант‑Аман занят его поисками под Храмовой горой уже много лет. И начал он задолго до того, как стал великим магистром ордена.
Он на мгновение запнулся, будто подбирая слова, которые не прозвучали бы как оправдание, и поспешно добавил:
— Я не враг тебе, Антуан. И не жалей о своей откровенности. Хотя всё выглядит так, будто королевский двор и Цитадель находятся по разные стороны какой‑то незримой границы — границы, которую не пересечь ни мечом, ни молитвой. Королева — необыкновенная женщина во всех смыслах. И я глубоко уважаю Сант‑Амана: он честный человек и хороший воин. Но я не принадлежу к свите королевы.
Антуан молчал довольно долго. В этой тишине слышался гул таверны, но он словно доносился откуда‑то издалека, из другого мира, не имеющего к ним никакого отношения. Наконец он медленно, будто каждое слово давалось ему с усилием, вымолвил:
— А я не принял обетов Цитадели. И всё же… Как ты и сказал, королевский двор и Цитадель — по разные стороны границы. В то время как Иманн...
— Вышла за тебя замуж, как я понял из твоих слов, лишь для того, чтобы оказаться при дворе королевы Марии, — резко, почти безжалостно закончил де Сен‑Клер. В его голосе не было осуждения — лишь трезвое, холодное понимание, которое порой ранит сильнее любого упрёка.
— Верно, — так же спокойно признал Антуан, не отводя взгляда. — Но неужели этот изумруд столь ценен?
— Должно быть, раз твоя жена рискнула жизнью, чтобы достать его. И королева готова принести в жертву всех и вся, лишь бы его получить.
— Он знает, что изумруд у Иманн? Не этим ли вызван её интерес к моей жене?
— Мария Комнин не делится со мной своими мыслями, — пожал плечами Готфрид. — Воспринимает меня как тень Сан‑Амана. И, наверно, это к лучшему. Но если изумруд у Иманн, то что ищут под Храмовой горой тамплиеры? О каком завершении поисков идёт речь?
Антуан задумался, и перед его внутренним взором промелькнули обрывки разговоров, взглядов, намёков — всё то, что он до сих пор не мог сложить в единую картину. «Не за этим ли меня на самом деле посылал в Иерусалим Навигатор?» — пронеслось у него в голове. Знал ли тот о том, что Иманн нашла изумруд в Каире? Скорее всего, знал. Слишком многое совпадало, чтобы быть случайностью.
— По легенде, в которую верят тамплиеры, камень, выпавший из короны Люцифера, был огромен. Имея над ним власть, можно было не только безраздельно править этим миром, но и создавать новые, — проговорил Готфрид, и от этих слов по спине пробежал холодок, будто сквозняк из приоткрытой двери в иной, неведомый мир. Об этом говорила сегодня королева Мария.
— Камень, найденный Иманн, был совсем небольшого размера. Может быть, это не всё? Может, то, что нашла Иманн, — это лишь осколок от целого? И где‑то на свете существуют ещё кусочки изумруда Сына Зари?
Именно эта мысль пришла им в голову одновременно, словно два отдельных потока, долго бежавшие по разным руслам, вдруг слились в одну мощную реку.
— Именно это и ищет Мария Комнин руками рыцарей‑тамплиеров, — медленно произнёс Антуан, будто пробуя слова на вкус. — Другие части камня. Пока он не будет целым, он бесполезен.
На мгновение в воздухе повисла тишина, тяжёлая и густая, как предгрозовая.
— Ну а что Папа? — Антуан огляделся. Вокруг шумели люди, занятые собственными делами и разговорами, поглощённые своими маленькими бедами и радостями. Но так могло быть только на первый взгляд: в этом городе каждый взгляд мог оказаться чьим‑то наблюдением, каждое слово — донесением. Голос он невольно понизил, будто сам воздух был способен подслушивать. — Неужели и он прислал сюда всех этих важных персон, чтобы они отыскали следы камня? Но почему сейчас? Если верить королеве, камню тысячи лет. Все эти годы он пребывал в забвении, и вдруг — такая вспышка интереса.
— Хорошо бы это спросить у твоей жены, — пробормотал де Сен‑Клер, и в его словах прозвучала не насмешка, а усталое признание того, что порой самый простой путь — самый верный.
— Что ж… Думаю, ты прав, — Антуан чуть наклонил голову, словно принимая неизбежное. — Я и так слишком оттягивал нашу встречу с ней. Нам будет о чём поговорить.
Он поднялся, распрямил мускулистые плечи, и в этом движении чувствовалась не только физическая сила. В голове слегка шумело от выпитого, но разум был ясен, а воля — твёрда.
— Я провожу тебя! — решительно заявил Готфрид. — Иерусалим — не самое безопасное место на свете, особенно после наступления темноты.
Поскольку плата за съеденное и выпитое уже была оставлена, они просто встали и направились к выходу. Пару раз де Шарэль как бы случайно обвёл взглядом толпу — ни один взгляд не задержался на них, никто не проявлял к ним интереса.
Они обнялись на пороге, крепко, по‑рыцарски, и вышли на улицу. Дневная жара уступила место ночной прохладе, но камни улиц, нагретые за день солнцем, всё ещё отдавали городу своё тепло, словно не хотели расставаться с дневным светом.
В темноте отчётливо проступали очертания Аль‑Аксы — мечети, построенной на месте дворца царя Соломона, а ныне ставшей королевским дворцом. Ислам связывает с этим местом ночное перемещение пророка Мухаммеда из Мекки в Иерусалим и его вознесение. На месте мечети аль‑Акса пророк совершил в качестве имама молитву со всеми пророками, посланными до него. Перекрёсток миров… Здесь сходились дороги разных верований, разных судеб, разных истин.
Заметив устремлённый в темноту взгляд Антуана, Готфрид тихо вздохнул.
— Да, это теперь и моя земля. Она проникла в мою кровь и душу. А этот дворец — её центр. Где ты планировал остановиться? На одном из постоялых дворов?
— Нет, — Антуан глубоко вдохнул ночной воздух, наполненный ароматами долины Кедрона — запахом сухой травы, далёких садов и чего‑то неуловимо древнего, что витало над этим городом. — В иерусалимской Цитадели ордена на Масличной горе. Если только не задержусь у графини де Шарель. Супруга она моя, как‑никак!
Готфрид лишь молча кивнул, и, свернув пару раз в узкие, извилистые переулки, остановился перед большой кованой дверью. Тяжёлые петли потемнели от времени, а узор на металле казался сплетением древних символов, хранящих свои тайны.
— Это здесь, — кивнул он на массивную дверь, и в этом жесте было что‑то большее, чем просто указание пути — словно он передавал другу ключ к очередной загадке, которую предстояло разгадать.
— Думаю, тебе следует остаться здесь хотя бы на сегодня, — произнёс Антуан, и в этих словах прозвучала не просто вежливость, а тихая, почти неосознанная потребность не оставаться с этой ночью и её тайнами один на один. — Не знаю, как меня примут, но традиции гостеприимства очень сильны в нашей семье… И кем бы ни была Иманн, сейчас она — графиня де Шарэль.
Де Сен‑Клер молча кивнул. Он остался рядом с Антуаном перед наглухо закрытыми дверьми.
Антуан несколько раз постучал тяжёлым молотком, прикреплённым к створке. Звук отозвался глухим эхом, словно дом не сразу хотел признать право этих ночных гостей нарушить его покой. Прошло несколько минут томительного ожидания — каждая секунда растягивалась, как туго натянутая струна, готовая вот‑вот зазвенеть. И наконец маленькое окошко в середине двери отворилось, и тонкий, чуть дрожащий женский голос спросил, кто там.
— Граф Антуан де Шарель, — произнёс он, и сам почувствовал, как неестественно прозвучало его имя в этой тишине — будто он примерял на себя чужую личину, не до конца веря, что она ему подходит.
Девушка тихонько ойкнула от неожиданности, окошко поспешно захлопнулось, и спустя мгновение дверь медленно отворилась, словно неохотно уступая воле непрошеных гостей.
— Прошу вас, судари, входите! — с волнением прошептала служанка, немного испуганно разглядывая полночных гостей, будто они были не живыми людьми, а призраками, соткавшимися из ночной тьмы. — Я сейчас доложу графине!
— Благодарю, — тихо ответил Антуан и шагнул во внутренний двор дома Иманн. Камень под ногами был холодным, но ещё хранил слабое тепло ушедшего дня, а воздух пах жасмином и чем‑то неуловимо горьким — будто сам дом помнил все тайны, что в нём когда‑либо рождались и умирали.
Девушка подняла повыше небольшой фонарь, который держала в руке, — тонкий язычок пламени дрожал, отбрасывая неровные, живые тени на каменные стены, и в этом трепетном свете путь казался не просто дорогой через дом, а переходом из одной судьбы в другую. Молча, почти бесшумно, она повела ночного гостя вглубь дома, где тишина была не пустой, а наполненной ожиданием, будто стены сами прислушивались к каждому шагу.
Это была Амина. Антуан скорее догадался, чем узнал её — в памяти всплывали не черты лица, а едва уловимые движения, привычка чуть склонять голову, когда она слушала, и то, как она всегда старалась держаться в тени, прикрывая лицо, как того требовали обычаи. Всё то время, что он провёл в доме её деда, девушка ни разу не позволила себе открыть лицо полностью. Лишь позже, уже в Цитадели, подчиняясь иным порядкам и правилам, она сняла эту незримую завесу. Теперь же перед ним стояла юная женщина с нежной, гладкой кожей, которую с рождения берегли от жарких лучей солнца, и тёмными лучистыми глазами, обрамлёнными длинными ресницами — в них, казалось, отражался сам свет фонаря, становясь глубже и теплее.
— Амина? — в удивлении воскликнул он, и в этом возгласе прозвучало не только узнавание, но и тихое изумление перед тем, как быстро и незаметно меняется жизнь: вот она — та самая девушка, прятавшаяся в тенях, а теперь — полноправная часть этого дома, его ритма, его тайн.
— Господин, — девушка поклонилась и слегка покраснела от смущения. Антуан подумал, что, хоть она и живёт теперь в новом для себя мире, освоиться до конца так и не успела: в её движениях всё ещё чувствовалась та самая осторожность, с которой ступают по незнакомому льду.
Она провела Антуана и де Сен‑Клера в небольшую комнату — очень чистую, обставленную простой, но удобной мебелью, словно созданной для отдыха уставшего путника. В центре стоял стол, а над ним — небольшой подсвечник с тремя свечами; их пламя горело ровно, тихо, не потрескивая, будто само пространство здесь было спокойнее, чем за стенами дома.
— Прошу вас, подождите, я доложу графине, — шёпотом произнесла Амина и, словно тень, заскользила вверх по деревянной лестнице, чьи ступени едва слышно поскрипывали под её лёгкими шагами.
Антуан лишь молча кивнул в ответ.
Прошло несколько минут томительного ожидания — минуты, в которых каждый звук казался громче обычного: далёкий крик ночной птицы, шорох ветра в саду, тихий вздох Готфрида, стоявшего рядом. И вот наверху послышались быстрые женские шаги — они на мгновение замерли в начале лестницы, будто хозяйка дома тоже боролась с волнением, собираясь с мыслями. А через секунду Антуан увидел край платья — тёмного, тяжёлого, расшитого тонкой нитью, которая в полумраке мерцала, словно звёздная пыль. Женщина спустилась вниз, плавно, без суеты, будто сама уверенность сошла по этим ступеням вместе с ней.
— Господа рыцари! — произнесла Иманн своим мелодичным голосом и замерла на ступеньке, словно давая им мгновение, чтобы привыкнуть к её присутствию.
— Графиня! — Антуан впервые назвал её этим титулом, и слово прозвучало непривычно, будто он пробовал на вкус новое имя для старой, знакомой до боли женщины. Он поклонился, чувствуя, как в груди сжимается что‑то горячее и неловкое.
Её тёмные, густые волосы были уложены в сложную придворную причёску — в ней угадывалась рука опытной горничной и строгий канон королевского двора. Платье тоже говорило о недавнем выходе в свет: изысканный крой, благородная ткань, едва уловимый аромат духов, который донёсся до Антуана, смешиваясь с запахом воска и старого дерева.
А он… Он остался таким, каким был: в дорожном одеянии, пропахшем конским потом и пылью долгих дорог, что вели его через пустыни и горные перевалы к этому дому. Его чёрные длинные волосы растрепал ветер, и теперь они падали на лицо небрежными прядями, подчёркивая усталость и диковатую свободу, которую он невольно принёс с собой.
— Ну что же вы стоите? Прошу вас, присаживайтесь, — мягко, но твёрдо произнесла Иманн, словно одним этим жестом хотела вернуть равновесие в комнату, где столкнулись два мира — её отполированный придворный порядок и его грубая, живая дорога.
— Простите за столь поздний визит, — он запнулся, не зная, что ещё сказать, и смутился окончательно. Что вообще должен говорить муж, возвращаясь к жене после стольких месяцев разлуки? Поинтересоваться её здоровьем? Рассказать, где он был и что видел? Или просто стоять и смотреть, боясь спугнуть этот миг?
— Позвольте представить вам моего друга, Готфрида де Сен‑Клера, вассала графа Шампаньского. Много лет назад одна дорога привела нас в Святую Землю, — наконец выговорил он, будто эти слова могли хоть немного оправдать его неловкость.
— Очень рада знакомству, месье рыцарь, — Иманн склонила голову в изящном поклоне, а затем снова обратилась к Антуану, и в её голосе не было ни упрёка, ни холодности, только спокойная уверенность хозяйки дома. — И прошу вас, не извиняйтесь за поздний визит. Это ваш дом, сударь, и вы вольны приходить сюда и уходить, когда вам заблагорассудится. Ваши покои готовы, и я немедленно распоряжусь, чтобы приготовили покои для вашего друга, и чтобы согрели воду и наполнили ванну.
— Мои покои? — тупо переспросил Антуан, будто это простое слово вдруг потеряло свой привычный смысл и стало чем‑то большим — обещанием покоя, правом на своё место в этом мире.
— Да. Ваши покои, — она улыбнулась, и эта улыбка была одновременно чопорной, как и подобает хорошей хозяйке, и тёплой, как у женщины, которая ждала. — Хорошая же я была бы хозяйка, если бы не была готова к вашему появлению в любую минуту, мой господин. Долг хорошей жены — всегда быть готовой к появлению её мужа и господина, — произнесла она с нарочитой строгостью, а потом чуть лукаво улыбнулась, и в этой улыбке мелькнуло что‑то очень личное, только для него.
Антуану вдруг стало легче дышать — ссориться они не собирались. Но голова всё равно закружилась, будто от внезапного глотка свежего воздуха после долгого пребывания в душном помещении. Он заставил свои непослушные ноги оторваться от пола и сделать пару шагов ей навстречу. Она протянула руки, и де Шарэль смог впервые за долгое время обнять её — изящную, красивую, невероятно желанную, словно сама жизнь возвращалась к нему через это прикосновение.
Но тут же, сообразив, как он, должно быть, пахнет после долгой дороги, Антуан мягко отодвинул Иманн от себя, стараясь не обидеть, но не желая и осквернять этот миг. И тут же вспомнил о де Сен‑Клере, который стоял чуть в стороне, наблюдая за этой сценой с деликатным спокойствием человека, привыкшего уважать чужие чувства.
— Вы что‑то говорили о горячей воде и ванне? Нам это не помешает, — усмехнулся он, и в этой усмешке прозвучала благодарность — за понимание, за то, что она не стала делать вид, будто ничего не замечает.
Иманн улыбнулась и кивнула.
— Месье де Сен‑Клер, я велю подать ужин в приготовленную вам комнату. Амина, позаботься о нашем госте, — обратилась она к девушке, которая всё ещё стояла в дверях, будто боялась нарушить этот хрупкий момент, но была готова в любой миг броситься исполнять приказ.
— Через пять минут Ги притащит воду в комнату, — тихо проговорила Амина, отрывая взгляд от Антуана и переводя его на де Сен‑Клера.
— Ги? — переспросил Готфрид.
— Мальчик. Госпожа графиня подобрала его на улице. Он у нас и паж, и слуга, и когда надо — грум. Уже довольно поздно, большинство слуг легли спать, — она виновато развела руками, и в этом жесте было столько искренности, что Антуану показалось, будто её тёмные глаза сияют в окружающем полумраке. И он заметил, как её взгляд довольно часто возвращается к однорукому рыцарю — не с любопытством, а с тихой заботой, как будто она уже мысленно прикидывала, чем ещё может помочь. — А Флора соберёт что‑нибудь на стол.
— Мы не голодны, — пробормотал Антуан, краем глаза замечая, с каким изумлением Готфрид рассматривает Амину. Бог весть что он думал о рассказах де Шарэля про приключения в Каире, но сейчас перед ним стояла не просто служанка — внучка загадочного старика‑мусульманина, словно ожившая страница восточной легенды, полная тайн и недоговорённостей.
— Конечно же голодны! — воскликнула Иманн, и её смех, лёгкий и звонкий, будто рассыпавшиеся по полу жемчужины, согрел Антуану сердце. — Не лишайте меня удовольствия быть хорошей женой! Я должна встретить мужа после долгой отлучки, напоить и накормить его, иначе все решат, что я никуда не годная супруга. Не так ли, месье де Сен‑Клер? Разве ваша супруга поступает по‑другому?
— Я пока не имею такого счастья, — галантно заметил рыцарь, не сводя взгляда с Амины, которая от этих слов покраснела ещё сильнее — будто кто‑то поднёс к её щекам язычок пламени.
— Амина, перестань пялиться в пол и проводи гостя до его покоев, — мягко, но твёрдо произнесла Иманн.
Девушка робко подняла глаза на де Сен‑Клера — и впервые улыбнулась. В этой улыбке не было ни кокетства, ни дерзости, лишь тихое, едва уловимое доверие, словно она наконец позволила себе поверить, что здесь ей ничего не грозит.
— Да, мадам, — прошептала она и, чуть склонив голову, сделала приглашающий жест в сторону коридора.
Когда они покинули комнату, Антуан остался наедине с Иманн. Тишина между ними стала густой, насыщенной, будто воздух перед грозой, когда каждая секунда звенит от напряжения.
— Я мечтаю о ванне, — признался он, и в этом простом признании прозвучала вся усталость долгих дорог, вся тяжесть доспехов, которые он носил не только на плечах, но и в душе.
Она притворно потупила глазки и присела в низком реверансе — в этом жесте было столько игривой покорности, что у Антуана защемило сердце.
— Рада это слышать, мой господин! — пропела она, едва сдерживая улыбку.
Он протянул руку, чтобы схватить её, притянуть к себе, растворить эту разделяющую их неловкость в одном порывистом объятии. Но Иманн ловко вывернулась, будто тень скользнула между светом и тьмой, и отскочила, оставив между ними стол — словно хрупкий, но надёжный барьер, который можно было разрушить лишь по обоюдному согласию.
Теперь их разделяла полированная поверхность дерева, но взгляды — нет. Иманн не могла оторвать от него глаз. В них читалось и волнение, и радость, и какая‑то затаённая нежность, которую она не решалась выпустить наружу.
— Позвольте, я налью вам вина, мой господин, — чопорно произнесла она, но глаза её смеялись, выдавая всю ту бурю чувств, что скрывалась за внешней сдержанностью.
Она наполнила два бокала тёмно‑рубиновым вином, в котором, казалось, отражался сам свет свечей, и один протянула Антуану через стол. Их пальцы едва не соприкоснулись — и этого мимолётного касания хватило, чтобы по коже пробежала тёплая волна.
— Флора проводит вас наверх. Ванна готова. Потом — положенный ужин. За друга не беспокойтесь: о нём позаботится Амина. Вы помните Амину? — Иманн отпила немного вина, прикрыв глаза, будто смакуя не напиток, а сам миг. — Великолепно, — прокомментировала она, слегка качнув бокалом. — Вы не находите? Ах, вот и Флора. Следуйте за ней, мой господин!
Антуан одним глотком допил вино, словно набираясь смелости для следующего шага, и поднялся наверх вслед за молоденькой горничной. Ступени тихо поскрипывали под его тяжёлыми сапогами, но даже этот привычный звук казался сегодня иным — будто дом сам приветствовал возвращение хозяина.
Иманн осталась стоять внизу, не сводя с него глаз, пока он не скрылся за поворотом лестницы. Она и сама не знала, что почувствует при встрече: столько раз мысленно представляла, как он постучит в её дверь, как прозвучит его голос, как изменится воздух в комнате от одного его присутствия. И вот этот час настал — он был здесь.
Перед её внутренним взором снова возник тот день: молодой франкский рыцарь в доспехах, пропахших конским потом и пылью дальних дорог, припорошённых дорожной грязью, немного грубоватый, но, как ей тогда показалось, удивительно добрый. Выбор в тот день был невелик, время наступало на пятки, и минуты таяли, как воск в пламени свечи. Ей нужно было найти мужа — и она нашла его.
Два года прошло с их последней встречи. И вот сегодня вечером Амина вбежала к ней в комнату и, задыхаясь от спешки и волнения, прошептала: «Внизу, в зале… он ждёт. Граф де Шарэль».
Ну что ж… Она ждала этой встречи два года. И теперь он здесь.
Иманн на секунду замерла на лестнице, не дойдя до конца нескольких ступеней. Перед ней стоял незнакомец — и в то же время тот самый человек, которого она когда‑то выбрала. Широкие плечи, могучие мускулы, чёрные густые волосы, собранные в небрежный хвост, и эти невероятно пронзительные синие глаза, в которых отражались все дороги, что он прошёл. Иманн почувствовала, как сильно забилось её сердце — так, будто оно хотело вырваться из груди и полететь ему навстречу.
Тем временем де Шарэль с блаженным вздохом опустился в горячую воду и закрыл глаза. Какое же это наслаждение — погрузиться в тёплую глубину, позволить ей смыть толстый слой грязи и дорожной пыли, накопившийся за время долгого пути из Цитадели до Иерусалима, дать уставшим мышцам наконец расслабиться. За те два года, что он провёл в Цитадели, он так привык к ежедневным омовениям, что чистота тела стала для него чем‑то большим, чем просто гигиена: она была неразрывно связана с чистотой духа и помыслов.
Мысли снова вернулись к Иманн. Он и не представлял, какой красивой женщиной она стала, пока не увидел её сегодня, спускающейся по лестнице. Раньше он успевал разглядеть лишь отдельные черты в короткие, почти украдкой брошенные взгляды, но только сегодня смог рассмотреть её окончательно: стройную фигуру, изящно подчёркнутую дорогим платьем, тонкую линию шеи и эти невероятные глаза — два чёрных глубоких омута, в которых хотелось тонуть снова и снова.
Он услышал, как тихо открылась и закрылась дверь комнаты: Ги принёс ещё одно ведро горячей воды, тихо поставил его у края купели и так же бесшумно выскользнул наружу, будто боясь нарушить этот сокровенный миг.
Но в следующее мгновение изящные женские руки обняли его плечи — лёгкие, но уверенные, знакомые до дрожи.
— Думаю, вы и в самом деле можете обойтись какое‑то время без еды, сударь, — прошептал ему на ухо весёлый голос Иманн, теплые губы коснулись щеки, и от этого шёпота по спине Антуана пробежала живая волна, смывая остатки усталости, словно вода смывала дорожную пыль.
3
Иерусалим раскинулся внизу, словно живое существо, сотканное из света и тени. Редкие звёзды, холодные и равнодушные, едва пробивались сквозь тонкую дымку, висевшую над крышами, а луна, полная и тяжёлая, заливала улицы жидким серебром. В этом свете даже самые привычные очертания становились загадочными: крепостные башни вырастали до небес, узкие переулки превращались в тёмные реки, уносящие в неизвестность, а купола и минареты казались застывшими волнами, поднятыми чьей‑то древней волей.
На стенах дозорные двигались чёрными силуэтами, и время от времени вспыхивал отсвет стали — кто‑то поправлял меч, кто‑то вглядывался в даль, где тьма казалась особенно густой. Факелы на перекрёстках горели неровно, будто сопротивляясь ветру, и их пламя, дрожащее и упрямое, отбрасывало длинные, ломаные тени.
Вдали, над Храмовой горой, слабо мерцал купол Скалы — в ночи он казался не камнем, а застывшим светом, чудом, которое не могла поглотить темнота. Рядом, в тяжёлой монументальности Аль‑Аксы, угадывалась иная сила — спокойная, древняя, равнодушная к суете человеческих страстей.
В покоях королевы Марии Комнин царил полумрак, разбавленный лишь дрожащим светом нескольких свечей да отблесками далёкого города, что мерцал за высокими окнами, словно россыпь холодных звёзд. Она стояла у резного подоконника, не замечая ни прохлады камня под пальцами, ни того, как тонкий шёлк рукава скользнул вниз, обнажив запястье. Её взгляд был устремлён туда, где среди лабиринта улиц прятался дом, ставший сегодня приютом для Антуана де Шарэля.
Мысль о том, что он пошёл к Иманн, впивалась в сердце, будто крошечная, но острая игла, и с каждым мгновением боль становилась всё ощутимее. Это не была ярость — та вспыхивает ярко и сгорает быстро, оставляя после себя лишь пепел. Нет, это было нечто куда более коварное: тихая, ползучая ревность, что сворачивается змеёй в груди и шепчет на ухо горькие, едкие слова.
«Он выбрал её, — прошелестел этот голос, смешиваясь с тишиной ночного города. — Не тебя, не твой двор, не ту силу, которую ты могла ему дать. Он предпочёл тепло чужого очага, запах женского платья, шёпот в темноте, предназначенный не для твоих ушей».
Мария чуть крепче сжала край подоконника, так, что костяшки побелели, но она этого не заметила. В её сознании Антуан был не просто рыцарем, не просто инструментом в большой игре за Изумруд Сына Зари — он был частью замысла, который она выстраивала годами. Его путь должен был пролегать рядом с её троном, его решения — отражать её волю, его преданность — принадлежать ей.
Она вспомнила их недавний разговор — его уклончивые взгляды, едва уловимые паузы. Как произошло так, что человек только сегодня повстречавшийся ей настолько задел ее сердце?
Ревность не кричала в ней — она стелилась по душе холодным туманом. До этого момента королева не знала что такое ревность. Кого и к кому она могла ревновать?
«Иманн — его жена, — повторяла про себя королева, и слово «жена» звучало в её мыслях как вызов. — Его жена, а не моя союзница. Его женщина, а не моё орудие».
Мария медленно опустила руку и отошла от окна. Она глубоко вздохнула, возвращая лицу привычную маску спокойной уверенности, и повернулась к двери, где неподвижно застыли стражи. В её голове уже складывался новый план — не столько против Иманн, сколько вокруг неё. Если Антуан привязан к жене, значит, Иманн станет не помехой, а рычагом. Её нужно не уничтожить, а использовать, вплести в ту же сеть, где уже двигались фигуры тамплиеров, Сант‑Амана и всех остальных, кто служил великой цели.
Подозрение насчёт Иманн зрело в ней не один день — оно прорастало тихо, как ядовитый плющ, оплетая факты, намёки и случайные фразы, произнесённые будто невзначай.
«Она не просто жена де Шарэля, — шептал внутренний голос, холодный и безжалостный, как зимний ветер. — Она — часть механизма. Шестерёнка, которую кто‑то поставил на место задолго до того, как Антуан ступил на эти улицы».
Мария вспомнила их последнюю встречу: как Иманн, склоняясь в почтительном поклоне, на мгновение задержала взгляд чуть дольше, чем позволяли приличия, и в этом взгляде не было ни страха, ни подобострастия — только спокойная уверенность человека, который знает, что стоит на равной ступени. И ещё — её руки. Тонкие, изящные, но с едва заметной твёрдостью в движениях, словно они привыкли не только держать веер или бокал, а сжимать рукоять меча.
Королева сама удивилась этой мысли. Что может быть общего у такой женщины как графиня де Шарэль и рукоятью меча, но образ этот никак не желал развеваться.
Королева чуть наклонила голову, прислушиваясь к тишине, которая в этом дворце никогда не была настоящей: за стенами шёпотом переговаривались слуги, скрипели половицы под шагами стражи, где‑то далеко звенел металл — но для Марии сейчас звучала только одна мелодия: стук собственных подозрений, ритмичный и неумолимый.
«Если она из Цитадели, — думала Мария, и слово «Цитадель» отдавалось в сознании тяжёлым эхом, — то её брак с де Шарэлем — не случайность. Это расчёт. Они хотели держать его ближе к себе, направлять его шаги, слышать каждое его слово. Или… ещё страшнее… они хотели, чтобы он стал их орудием, а она — его поводырём.
Они знают, что я ищу осколки. Знают, что камень — ключ ко всему. И если Иманн из Цитадели, значит, они тоже ищут. А может, уже нашли что‑то и просто ждут момента, чтобы сыграть свою карту».
Но даже холодный расчёт не мог до конца заглушить ту тонкую, жгучую нить ревности, что продолжала виться в её груди. И каждый раз, когда она мысленно произносила имя Иманн, в этом звуке слышался не просто слог, а тихий, упрямый вызов: «Он выбрал меня. Не тебя».
Королева чуть приподняла подбородок, и в её тёмных глазах мелькнул тот самый стальной блеск, который заставлял дрожать даже самых гордых рыцарей. Пусть сейчас он у жены. Пусть этот вечер принадлежит им двоим. Но игра только начиналась, и Мария Комнин не привыкла проигрывать.
Фантазия СОРОК ВОСЬМАЯ