Фантазия СОРОК ШЕСТАЯ. РУКОПИСЬ ДЕ ШАРЕЛЬ. ИЕРУСАЛИМ. ПРОДОЛЖЕНИЕ
45
— И представители Папы тоже ищут Камень? — рискнул предположить Готфрид, и в его голосе прозвучала не столько догадка, сколько тяжёлое осознание: если и Святой Престол втянут в эту гонку, значит, ставки поднялись до небес.
— Да, и не только они! — глаза королевы чуть сощурились, будто она всматривалась не в лица рыцарей, а сквозь стены дворца — в сам город, переполненный тайнами и чужими намерениями. — Иерусалим нынче словно муравейник, растревоженный палкой: тут и шпионы франкского короля, и люди английского монарха, и монахи, что шепчут молитвы, а сами высматривают трещины в камнях… Разве не удивительно, что после сотен лет забвения вдруг вспыхнул такой жар интереса? Словно кто‑то разбросал по миру невидимые приманки, и все кинулись на зов.
Она сделала паузу, и в этой тишине Антуану почудилось, будто даже воздух в зале стал тяжелее, насыщеннее, будто сам Камень уже начинал шептать свои древние тайны.
— Говорят, Камень пробуждается под действием неизвестной силы, — продолжила Мария, и голос её зазвучал почти как заклинание. — Согласно древним пророчествам, он просыпается, когда в мире вновь появляется существо, созданное для него, — то, которому он позволит собой повелевать. Существо, которому он станет служить…
О чём‑то похожем размышлял Навигатор, чьи слова порой напоминали шёпот ветра в узких переулках. Но для Антуана всё это оставалось туманной загадкой: он слушал, кивал, но никак не мог уловить, какое отношение эти пророчества имеют к Иманн.
— Ваша супруга — замечательная женщина, месье де Шарэль, — любезно проговорила королева, чуть склонив голову набок, и в этом жесте было столько непринуждённой грации, что казалось, будто она не правительница, а просто собеседница, искренне увлечённая разговором. — Она так неожиданно появилась при нашем дворе и буквально очаровала меня с первой минуты. Вы не представляете, как порой тоскливо бывает в своём окружении… — королева как будто тяжело вздохнула и бросила красноречивый взгляд в сторону Антуана, словно приглашая его разделить эту тайную усталость от бесконечных церемоний и лиц, за которыми редко скрывались настоящие чувства. — А тут появилась мадам де Шарэль… невообразимо прекрасная. Как вам удалось получить в жёны такое сокровище, признайтесь?
Вопрос застал Антуана врасплох, словно внезапный порыв ветра, сбивающий с ног. Он плохо представлял, как Иманн могла бы рассказать эту историю королеве — да и вообще кому‑либо. В её манере было что‑то такое, что не терпело пересказов и чужих толкований. На всякий случай он решил не уходить далеко от правды, но и не обнажать душу, и потому смущённо опустил глаза.
— Мне неловко в этом признаваться…
— Как так? — в голосе Марии прозвучало искреннее любопытство, почти детское, лишённое придворной игры.
Теперь на Антуана смотрели уже не только королева, но и Готфрид, и де Сент‑Аман — взгляды, в которых читались и удивление, и лёгкая насмешка, и даже сочувствие.
— О, ваше величество, не знаю, что могла сказать вам Иманн, но наш брак… как бы это выразиться… он точно не был заключён на небесах, — выдохнул Антуан, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Я был пьян как свинья, когда затащил бедную девушку под венец!
Королева неожиданно рассмеялась — громко, искренне, так, будто услышала самую забавную шутку за долгие месяцы.
— Пьян, как свинья, — повторила она, и смех снова прорвался сквозь сдержанность. — Неплохо! Но, думаю, Иманн не из тех женщин, которых можно к чему‑то принудить.
— Мы были мало знакомы, — пробормотал де Шарэль, словно оправдываясь перед самим собой.
— И тем не менее она отдала вам свою руку, — как будто не слыша его, продолжила Мария, и в её голосе теперь звучала не просто любознательность, а настойчивость, свойственная тем, кто привык получать ответы. — Любопытно… Где вы встретились? Кто её родители? Где она родилась? Как давно вы знакомы?
Антуан невольно напрягся. Откуда столько интереса к его семье? Да, он слышал, что Мария будто бы полюбила Иманн и считала её почти подругой, но он глядя на королеву, не мог поверить, будто этот интерес продиктован одной лишь симпатией. Мария Комнин любила власть, и даже её привязанность была своего рода владением — желанием знать, понимать, держать нити в руках. И даже сейчас, среди разговоров о Сыне Зари и древних пророчествах, он чувствовал, что перед ним не просто женщина, увлечённая историей, а правительница, которая ищет связи, слабые места, скрытые смыслы.
Королева снова рассмеялась, и этот смех, лёгкий и звонкий, на мгновение развеял сгустившуюся атмосферу.
— «Пьян, как свинья», — снова повторила она, смакуя фразу, словно редкое вино. — Но неужели она ничего не рассказывала вам? Где жила? Чем занималась? — Мария поднялась с кресла и почти вплотную приблизилась к рыцарю. Её дыхание едва ощутимо щекотало кожу, а сладкий аромат духов обволакивал, словно тёплый туман. Что‑то напоминающее лилии… Откуда здесь могут быть лилии, внезапно подумал Антуан и невольно отступил на шаг, будто пытаясь вырваться из этого дурманящего круга.
— Мадам, Иманн была вынуждена мне уступить, во всех смыслах, — добавил он, стараясь говорить твёрдо, но голос всё равно звучал немного хрипло. — И у нас сложились не очень тёплые отношения, — несколько смущённо признался он. — Именно этим, наверное, и объясняется моё долгое отсутствие в Иерусалиме.
Королева сделала ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние до предела, когда между ними уже не оставалось места даже для вздоха.
— Странно… Я всегда думала, что муж и жена должны больше доверять друг другу, — промурлыкала она, и в этих словах прозвучала не укоризна, а какая‑то интимная, почти заговорщическая интонация. — Мы с Амальриком очень близки, вы знаете? Он во многих вещах полагается на моё суждение. Иногда даже просит написать ответ тому или иному правителю…
Антуан смутился и краем глаза заметил, как удивлённо распахнулись глаза Готфрида, но однорукий рыцарь тут же сдержал эмоции и промолчал. Всё это казалось Антуану каким‑то нереальным сном: губы Марии произносили вроде бы обычные, ничего не значащие слова, но её тёмные, глубокие глаза неотрывно смотрели в его собственные, и от этого взгляда становилось всё менее уютно.
Потрясающе красивая женщина. Королева. И он был уверен — не ошибался ни на миг, — что Мария сознательно соблазняет его, пробует границы его воли, словно испытывая, насколько он крепок. Но он никак не мог позволить себе поддаться этому очарованию.
Чёрный локон выбился из причёски и лёг Марии на плечо, подчёркивая белизну кожи. Огромный изумруд на её груди вспыхивал колдовским светом в полумраке залы, где, казалось, не осталось никого, кроме неё. Перед внутренним взором Антуана вдруг возникла странная, пугающая картина: Мария стояла невдалеке, словно окружённая тёмной дымкой тумана, с распущенными чёрными волосами и сияющими глазами, маняще протягивая к нему руки, зовя куда‑то в неизвестность… Куда?
Он резко тряхнул головой, пытаясь отогнать морок, и почувствовал, как холодный пот выступил на висках.
— Боюсь, о нашем браке нельзя сказать, что он заключён на небесах, — хрипло повторил де Шарэль. — Но всё же я хотел бы с ней объясниться…
Он произнёс эти слова не столько для королевы, сколько для себя самого — как клятву, которую нужно было дать, чтобы не утонуть в этом водовороте чужих желаний, тайн и чар.
— И где же вы провели все эти два года, месье, позвольте вас спросить? — внезапно произнесла Мария, и в её голосе прозвучала не праздная вежливость, а настойчивое желание проникнуть за завесу, скрывающую чужие тайны.
Антуан с удивлением отметил безукоризненно уложенную причёску королевы — каждая прядь лежала так, будто её укладывали не человеческие руки, а сама вечность. Но в его сознании женщина словно раздваивалась: одна — властная, безупречная правительница, чьи слова были тяжелее золота; другая — та, что являлась ему в видениях, с распущенными волосами, в ореоле тёмного тумана, манящая и пугающая одновременно.
— В одном из монастырей Святой земли, ваше величество, — уклончиво ответствовал Антуан, сам поражаясь тому, как легко вторичная ложь срывается с его губ, словно это была не ложь вовсе, а иная правда, более уместная в этих стенах. Перед его мысленным, затуманенным взором другая Мария медленно направилась к нему, приблизилась почти вплотную, положила руки ему на плечи и, не моргая, заглянула в самую глубину его глаз. Как же слаб человек перед лицом соблазна, перед лицом тайны, перед лицом того, что он не способен ни объяснить, ни отринуть!
Он силился разглядеть чёрные крылья за её спиной, но не видел их. А вокруг были зеркала — чёртова уйма зеркал, больших и маленьких, в каждом из которых отражалась совсем иная женщина: с аккуратно сложенными чёрными крыльями за спиной, с лицом, в котором странным образом сливались черты Марии и Иманн. Падший ангел с тёмными волосами… И это была уже не Мария Комнин — это была Иманн. Его Иманн! Она стояла чуть в отдалении и смотрела на него с тем самым укором, который он столько раз пытался забыть.
— Что я могу сделать? Останови меня! — де Шарэль подумал, что произнёс это вслух, но Иманн не пошевелилась, продолжая пристально смотреть на него своими тёмными, бездонными глазами. Только ты сам…
— В одном из монастырей… — задумчиво промолвила Мария, и её рука едва коснулась его шеи. От этого лёгкого прикосновения по спине Антуана словно промчался ледяной вихрь, а сладкий запах лилий стал невыносимо густым, почти осязаемым. У него по-настоящему закружилась голова, мир на мгновение поплыл, и ему показалось, что пол уходит из-под ног. Господи, Мария превращалась для него в наваждение, в колдовской узор, в который он шагнул и уже не мог выбраться. Но ангел в образе Иманн не отступал, стоял неподалёку и с тихим укором смотрел на него, напоминая о том, что есть вещи, которые нельзя предавать даже ради величия.
— И что же заставило столь блистательного рыцаря запереть себя в монастыре? Какие грехи столь отяготили вашу душу, месье? — немного насмешливо поинтересовалась королева, и кончик её пальца нежно коснулся его щеки, словно она изучала не лицо мужчины, а древнюю надпись, которую пыталась прочесть.
— Бойня, случившаяся в Аккре, — выдавил Антуан.
— Бойня? Бойней, месье, вы называете победу, одержанную нашими славными воинами над неверными, во имя Господа? — в её голосе прозвучали стальные нотки, и на миг перед Антуаном предстала не соблазнительница, а правительница, для которой каждое слово имело вес закона.
От запаха, исходившего от королевы, у Антуана всё сильнее кружилась голова. Она медленно ходила вокруг него, словно хищница, оценивающая свою добычу. Сначала он пытался поворачиваться вслед за ней, чтобы не выпускать её из виду, чтобы всё время смотреть ей в глаза и не поддаться этому дурному наваждению. Но вскоре понял: если он сделает ещё хоть одно движение, то просто рухнет замертво к её ногам.
— Верно, ваше величество! Бойня она и есть бойня — во имя чего бы она ни была совершена, — пролепетал он заплетающимся языком, и эти слова прозвучали в его собственных ушах как признание в собственной слабости.
Мария хмыкнула, но остановилась. Её руки скользнули по его лицу и шее, потом опустились на грудь. Сердце Антуана колотилось так, что, казалось, готово было выскочить из груди и упасть к её ногам, признавая её власть. Женщина приблизилась ещё ближе, почти сливаясь с ним, и он чувствовал тепло её тела и этот одуряющий, густой запах лилий, который, казалось, проникал в каждую клеточку его существа.
— Вы чувствуете то же, что и я, де Шарэль, не так ли? — её горячий шёпот коснулся его уха, обжигая, словно капля расплавленного золота. — Я почувствовала это, как только увидела тебя!
— О чём вы говорите, ваше величество? — пробормотал Антуан, стараясь сохранить хотя бы видимость непонимания. — Я не понимаю вас… — но он лукавил. Он понимал слишком хорошо.
— Наша встреча была предопределена ещё до начала времён, — продолжала Мария, и каждое её слово падало в душу Антуана, как тяжёлый камень в тёмную воду, поднимая круги, которые невозможно было остановить. — Ведь мы — ты и я — отражения друг друга, Антуан. Когда-то давно мы были разделены и обречены искать себя, но так и не могли найти… До сего дня! Мы встретились, Антуан… Наконец-то встретились и можем соединиться, уничтожив многовековую вражду! Я — частица Света, Антуан, и мой мир — зеркальное отражение мира, в котором сейчас находишься ты… В одном из монастырей Святой земли… Если мы соединимся, то сможем противостоять силам и земли, и неба. И ты будешь моим Князем Истины! Две силы — Свет и Истина, соединённые воедино… Ты только подумай…
Она не спрашивала, она просто говорила, роняя в его душу лепестки шёпота, сплетая из них сеть, из которой он уже не знал, как вырваться.
«Я не один из них», — хотелось крикнуть Антуану. «Пока… не один из них». Ему хотелось рассказать, как он очутился в той цитадели, как смог лицезреть Чашу, как сейчас Сын Зари — или, быть может, Дочь Зари, как он себе это представлял, — со сложенными крыльями стояла здесь, в королевском зале, словно часть древнего храма ожила и приняла человеческий облик. Что за странные, пугающие мысли роились в его голове?!
Антуан чувствовал, что теряет сознание, растворяется в этом дурмане, в этом вихре чужих желаний и древних пророчеств.
— Иманн! — мысленно крикнул он, вкладывая в это имя всю свою волю, всё то, что ещё оставалось от него самого. И вслед за этим призывом его буквально окатило ледяной водой — резкой, отрезвляющей, возвращающей к реальности.
Видение дрогнуло, зеркала на миг потемнели, а голос Марии стал чуть тише, будто ветер, ворвавшийся в зал, развеял часть чар.
Антуан моргнул — и мир будто переменился, словно кто‑то резким движением сорвал с глаз пелену. С изумлением он заметил, что Морфия, привстав на цыпочки, нежно касается его губ лёгким, почти воздушным поцелуем. А возле королевского кресла застыли Одо де Сент‑Аман и Готфрид де Сен‑Клер — на их лицах застыло странное выражение. Словно и они, как минуту назад Антуан, пребывали во власти наваждения — того самого, что обрушилось на зал неведомо откуда…
Мария взглянула ему прямо в глаза — и вдруг Антуан ничего не почувствовал. Ни жара, ни дурмана, ни той пугающей притягательности. Одуряющий запах лилий отступил, растаял, будто его и не было вовсе. Исчез и образ темноволосой полуобнажённой женщины, манящей и зловещей одновременно. В комнате осталась лишь королева — властная, собранная, и больше никого. Только реальность, вернувшаяся с холодной, отрезвляющей ясностью.
— Что ж… — она вздохнула, делая шаг назад, потом ещё один, словно отдаляясь не только физически, но и от собственных слов, от собственных порывов. — Видимо, время ещё не пришло, и я слишком тороплюсь, желая достигнуть предначертанного. Кто‑то мешает нам, месье рыцарь, но я положу этому конец.
Неожиданно Мария повернулась в ту сторону, где мгновение назад Антуану виделась Иманн с тёмными сложенными крыльями за спиной. Королева смотрела туда так пристально, будто действительно могла её видеть — видеть то, что творилось у него в голове, в самой глубине его сознания.
— Если бы ваше величество изволили разъяснить мне, что имеете в виду, — начал Антуан, постепенно приходя в себя. Сердце, ещё недавно колотившееся как сумасшедшее, стало биться ровнее, возвращаясь к привычному ритму.
Постепенно возвращались и звуки жизни — нежный шум струй паркового фонтана, звонкое пение птиц, далёкая перекличка дневной стражи. Мир снова наполнился обыденными, земными звуками, и от этого становилось чуть спокойнее.
— На мои уста наложена печать молчания, месье де Шарэль, — проговорила Мария, и в её голосе прозвучала не капризная тайна, а горькая необходимость хранить секрет. — Но клянусь, вы узнаете. Он не сказал вам правды, как я вижу… — она запнулась, заметив, как расширились глаза Антуана, и поправилась: — Он дал вам лишь глоток, но не позволил испить чашу до дна.
— Ваше величество? — в его голосе прозвучало искреннее недоумение.
— Молчите! Сейчас — молчите, — она подняла прекрасную руку, словно останавливая не только слова, но и сам поток вопросов, готовых сорваться с его губ. — Не вы выбрали Иманн, если только это её настоящее имя, а она вас… Я, кажется, понимаю…
Королева перевела взгляд на окно. Сквозь распахнутые створки в комнату вливалась прохладная свежесть, и вместе с ней — нежный, едва уловимый аромат цветов, совсем не похожий на густой, дурманящий запах лилий.
— Незнание — это оружие, — пробормотала она, словно разговаривая не с Антуаном, а с какой‑то невидимой силой, с самой судьбой. — И он воспользовался им. Цитадель всё ещё сильна…
Антуан знал, о чём говорит эта женщина, но не мог понять, откуда у неё это знание.
В глазах Марии вдруг вспыхнули озорные смешинки — как будто она видела его насквозь, замечала каждую тень сомнения, каждый испуганный отблеск в его взгляде, и изо всех сил сдерживалась, чтобы не рассмеяться вслух.
- А теперь, уходите!
- Да, ваше величество, - с трудом вымолвил де Шарэль, и преодолевая тяжесть в ногах двинулся к де Сен-Клеру и схватив того за плечо, как следует его встряхнул. Готфрид посмотрел на него пустыми глазами, все еще пребывая во власти наваждения, а месье де Сент-Аман так и не двинулся с места… - Нам пора, ваше величество, - еще раз произнес Антуан и попятился двери, таща за собой де Сен-Клера. На одно мгновение ему показалось, что королева остановит его, или велит оставить Готфрида здесь, с ней, а самому убираться на все четыре стороны. Он ждал, что она отдаст приказ и в комнату ворвется вооруженная стража. Он мог бы выстоять против пятерых, ну может быть шестерых, с большим числом ему не справится……но королева молчала, не отрывая от него взгляда.
- Все доброго, месье де Шарэль, насмешливо попрощалась она с ним, - я не могу убить тебя, - так же насмешливо добавила она, опять читая его мысли словно раскрытую книгу, - нельзя убить свое Отражение… и последнее что видел рыцарь, прежде чем за нимзахлопнулась дверь, это пустые глаза де Сент-Амана, устремленные на королеву.
2
— Что, чёрт возьми, это было?! — выдохнул де Сен‑Клер, когда они медленно пробирались сквозь густую городскую толпу, где каждый шаг давался с трудом, будто сама улица сопротивлялась их поспешному бегству из дворца.
— Не знаю… — пробормотал Антуан, всё ещё пребывая в задумчивости, словно его мысли остались там, в полумраке залы, среди зеркал и шёпотов. Королева… Мария… Она назвала его своим отражением, провозгласила Князем Истины, будто уже вышила его судьбу золотыми нитями на полотне веков. Но он не был членом Ордена, он лишь ступил на первую ступень, и впереди лежал долгий, извилистый путь, прежде чем он сможет подняться на вторую.
— Де Шарэль! — Готфрид резко тряхнул его за плечо, и этот грубоватый, но искренний жест вырвал Антуана из омута раздумий. — Ты всё ещё мысленно там, во дворце?
— Нет… То есть да, — пробормотал он и провёл ладонями по лицу, словно стирая с кожи остатки дурмана, пытаясь отогнать наваждение, которое цеплялось за него, как мокрый плащ. — Ты спросил, что всё это значит, но я и сам не знаю! Кто такая Мария?
— Мария?
— Да, королева. Кто она?
Готфрид неожиданно смутился — и это невольное смущение, едва уловимое, как тень от пролетающей птицы, заставило Антуана ещё внимательнее присмотреться к другу. Значит, во дворце ему не показалось: Сен‑Клер и правда влюблён в королеву.
— Мария Комнин, — произнёс Готфрид чуть тише, будто само имя требовало почтительного шёпота, — одна из умнейших и красивейших женщин нашего времени, позволю себе сказать.
Антуан поразился тому, как удивительным образом изменилось лицо де Сен‑Клера, стоило ему заговорить о королеве: в нём проступила не просто симпатия, а благоговейное восхищение, словно перед ним вновь возникла сама Мария, в ореоле света и власти.
— Я встретился с ней, когда мы с де Сент‑Аманом прибыли на аудиенцию к королю Амальрику, — пояснил Готфрид, заметив удивлённый взгляд Антуана. — Мария покровительствует тамплиерам.
Антуан кивнул. Ну да… Теперь становилось понятно, почему рядом с ней почти всегда находился Одо де Сент‑Аман, глава ордена тамплиеров — это была не случайность, а знак особого расположения.
— Ты сам видел, — снова пробормотал Готфрид и смущённо пожал плечами. В тот первый раз, во дворце, он стоял позади Одо, и от волнения не мог даже вздохнуть, не то что произнести хоть что‑то связное. Мария взглянула на него почти удивлённо, явно решив, что де Сент‑Аман взял в сопровождающие либо немого, либо умалишённого. Но это изумление не отразилось на её лице — лишь лёгкое поднятие бровей выдало мимолётное недоумение. На мгновение Готфриду показалось, что королева прочла его мысли, увидела простое объяснение его смущению и даже больше — улыбнулась в ответ, да так нежно, что у сурового, закалённого в битвах рыцаря зашлось сердце.
Позже он, как и де Сент‑Аман, получил разрешение просить её величество о личной встрече, если возникнет необходимость. Ему хотелось прийти уже на следующий день или вообще не уходить из этих скромно, но со вкусом обставленных покоев, наполненных её присутствием. Но повод всё никак не находился, и де Сен‑Клер так и не смог выдумать ничего подходящего.
И сегодня, во дворце, когда он снова стоял там, рядом с товарищами, королева…
— Она подошла к тебе, — произнёс он вслух, словно эти слова могли придать случившемуся хоть какую‑то реальность. — Касалась твоего лица…
Де Шарэль на секунду заколебался, не зная, что ответить.
— Или я должен думать, что всё это мне приснилось?
— Я бы предпочёл, чтоб всё это приснилось и тебе, и мне, — наконец произнёс Антуан после секундного замешательства. — Жара, полагаю, всему виной… да ещё эта рана, которую тебе нанесли.
Антуану показалось, что де Сен‑Клер хочет возразить, сказать что‑то важное, что долго хранилось в груди и теперь просилось наружу. Но однорукий рыцарь лишь тряхнул головой, отгоняя слова, и повёл друга в одну из таверн, славившуюся на весь город отличным жарким из баранины, приправленным великолепным вином.
Они разместились в углу довольно большой залы, в этот час уже не пустой: вокруг шумели голоса, звенели кружки, кто‑то смеялся, кто‑то спорил, и эта обычная, земная суета странным образом действовала успокаивающе. На столе почти мгновенно появился большой кувшин вина. Рыцари утолили первую жажду, и с каждым глотком напряжение, сковывавшее их во дворце, понемногу отпускало, уступая место отрезвлению.
— Ну а ты? Где ты был всё это время? — после продолжительного молчания произнёс Готфрид и разлил вино по кружкам. — Судя по всему, тебе есть что рассказать. При дворе Амальрика только и разговоров, что о красавице графине де Шарэль — твоей жене. Когда ты только успел?!
Антуан непроизвольно напрягся и втянул в себя пыльный воздух, всё ещё горячий от дневной палестинской жары — будто сама земля не хотела расставаться с зноем, даже когда день уже клонился к закату, окрашивая небо в тяжёлые, багровые тона.
Симпатичная служаночка в почти чистом переднике шустро поставила перед ними тарелки: жаркое из молодого барашка, от которого поднимался душистый пар, вымытые овощи, хрустящие от свежести, и свежеиспечённый хлеб, золотистый, с аппетитной корочкой. Глядя на это простое, но щедрое изобилие, де Сен‑Клер вдруг с удивлением осознал, что с самого утра у него во рту не было и маковой росинки — голод, приглушённый тревогой и суетой, теперь дал о себе знать.
— Вот как? Моя жена — первая красавица при дворе? — протянул Антуан с набитым ртом, и в его голосе прозвучало не столько тщеславие, сколько растерянность, будто он пытался примерить к себе эти слова, как чужую, слишком яркую одежду.
— Ну да. Придворная дама Марии, но это ты и сам уже понял, — кивнул Готфрид. — Красавица она у тебя, хоть и не пойму, какого роду‑племени будет! Как посмотрит на тебя своими чёрными глазищами — аж оторопь берёт! А какой таинственностью себя окружает… Ну не томи же, рассказывай: где ты вообще её нашёл? Почему она была одна целых два года? Где ты сам пропадал всё это время?
— Готфрид… Это не так‑то просто и рассказать, — Антуан опустил взгляд, будто надеясь отыскать нужные слова на потемневшей деревянной столешнице. В голове мелькали обрывки воспоминаний, не складываясь в единую картину: то далёкий день на постоялом дворе, куда они забрели после очередного сражения с разбойничьими шайками, недалеко от городских стен; то тот миг, когда его, пьяного, едва живого, достали из сточной канавы люди Иманн. — Что она здесь делала? Как давно появилась? Я не лукавил, когда говорил, что почти ничего о ней не знаю. И женился на ней… почти в бессознательном состоянии.
Сен-Клер внимательно посмотрел на друга, и Антуан внутренне сжался, ожидая нового шквала вопросов, на которые у него не было ответов. Но однорукий рыцарь, вопреки ожиданиям, спокойно проговорил:
— Иманн появилась при дворе два года назад и сразу стала первой придворной красавицей — тут уж ничего не попишешь. Но вот что странно: про неё столько всякого болтают… Живёт, кстати, тут, недалеко от Храмовой горы, — он махнул рукой куда‑то в сторону, будто указывая не на дом, а на саму завесу тайн, окутывавшую Иманн. — Дом хоть и небольшой, но устроилась она там со всем комфортом. Говорят, даже ванна есть… Поклонников у неё из числа рыцарей — не счесть. Сам понимаешь, она тут была на положении соломенной вдовы, но… победами никто не хвастался.
Он замолчал, внимательно наблюдая, как вспыхнули глаза де Шареля при этих словах.
— Хотя, судя по твоему совсем короткому рассказу о вашем браке, думаю, тебе это должно быть мало интересно, — усмехнулся Готфрид, но в этой усмешке не было насмешки — скорее, попытка сгладить неловкость. — А уж языки при дворе длинные: наверняка кто‑нибудь проговорился бы, если бы рискнул…
— Если бы рискнул? — Антуан замер, словно каждое слово Готфрида обжигало его, как уголёк, упавший на кожу. Несмотря на всё, что он успел пережить в этом странном месте, среди странных людей, он всё ещё не мог до конца поверить, что женщина, о которой говорил де Сен‑Клер, — его жена. Та самая, в тёмно‑синем платье, что пришла к нему наутро после венчания. Та, которую он подобрал, почти умирающую, на грязной улице Каира. Та, про которую шептались, будто она — лучший убийца Востока…
— Говорю же, графиня твоя репутацию имеет… необычную, — продолжил Готфрид чуть тише, будто сам не хотел верить в то, что повторяет. — Вроде девица как девица, только вот глаза у неё уж очень… необычны. Как глянет — так и кажется, что насквозь тебя видит, до самого дна души. А если захочет — сердце голыми руками из груди вырвет.
Он помолчал, подбирая слова, словно боялся спугнуть правду.
— Слышал я, поначалу находились желающие потискать её в тёмном углу дворцовых покоев — как это у нас принято. Так они потом такие ужасы рассказывали… Будто только коснулся её один, так и опомниться не успел, как всё тело будто онемело, а перед глазами пропасть чёрная, адская развернулась. А девка и не шевельнулась даже — только холодом могильным повеяло. И это здесь‑то, где камни в полдень от жары плавятся! Когда он очнулся, Иманн уже рядом не было. Только запах её странных духов ещё долго витал в воздухе.
Народ стал поговаривать, что от неё за целую лигу колдовством попахивает. Одни болтают про магов да алхимиков, что по ночам её дом посещают. Другие говорят, что никакая она не колдунья, а похищенная тобой из сераля самого Саладина любимая наложница.
— Скажи правду, так ли это? — Готфрид наклонился чуть вперёд, и в его взгляде читалось не любопытство придворного сплетника, а тревога друга, который боится за товарища. — Помню, последнее, что слышал о тебе, когда стал расспрашивать, — будто ты с каким‑то то ли евреем, то ли мусульманином отправился с караваном в пустыню, в сторону то ли Дамаска, то ли Каира…
Антуан и сам не замечал до этого мгновения, что сидит, затаив дыхание, будто каждое слово Готфрида — это стрела, летящая в цель, которую он сам не решался назвать.
— Говорят, видят похожую на неё фигуру, бродящую в темноте вокруг древних развалин, — протянул Готфрид, и в его голосе прозвучала не просто усталость от бесконечных сплетен, а какая‑то горькая задумчивость, будто он сам пытался разглядеть в этих россказнях крупицу истины. — Тут их полным‑полно, этих развалин… А уж какие легенды сказывают! Про языческих римских императоров, что захаживали на эту землю, про евреев, заключивших Завет со своим Богом и взамен получивших обещание, что эта земля когда‑нибудь будет полностью их. И они до сих пор оплакивают разрушение своего храма… А ночи‑то здесь тёмные — откуда кому знать, что за призраки бродят в темноте? Где же ты был, де Шарель? — со вздохом спросил он и со стуком поставил деревянную кружку на стол, будто этим резким движением хотел вернуть себя к реальности, прочь от туманных видений.
— Два года назад — в Каире, — неожиданно для самого себя произнёс де Шарель, и слова прозвучали в шуме таверны как удар колокола — чётко, безоговорочно, словно он наконец решился сбросить с плеч тяжёлый груз молчания. — Иманн не была наложницей Саладина. Она могла бы стать его убийцей…
Антуан снова почувствовал ту самую жару — густую, пропитанную запахами пряностей, пыли и раскалённого камня, что висела над тесными каирскими улицами. В памяти всплыл далёкий, но пронзительно ясный звук муэдзина, призывающего правоверных на молитву, — он разносился над городом, будто сам воздух был натянут, как струна. Перед глазами мелькнули стройные силуэты женщин, закутанных в тёмные покрывала, скользящие по переулкам, словно тени, не оставляющие следов.
Де Сен‑Клер поперхнулся вином и часть пролил на деревянный стол — капли растеклись неровными кругами, будто отражая смятение, охватившее его.
— Иманн хотела убить Саладина? Господи Иисусе, но почему?
— Не хотела. Если бы хотела, то убила бы, — спокойно, почти равнодушно ответил Антуан, и это спокойствие было страшнее любого крика. И затем, почти не подбирая слов, он рассказал другу всю историю: как однажды напился на тёмной окраине города, где ночь казалась гуще и чернее обычного; как очнулся уже после венчания, не помня ни обряда, ни клятв, ни даже лица той, с кем связал свою судьбу; как, протрезвев, обнаружил, что женат на странной женщине с бездонными чёрными глазами, которую звали Иманн; как позже нашёл её умирающей на грязной каирской улице — туда его привёл неизвестный старик, назвавшийся Насреддин‑эфенди; как вслед за этим он оказался в Цитадели ордена Князей Истины, где стены хранили тайны, которые лучше было не тревожить.
Готфрид слушал, не прерывая, не шевелясь, даже, как показалось Антуану, не дыша. Его полный стакан так и остался нетронутым — словно вино потеряло для него всякий вкус. В глазах рыцаря читалось не просто удивление, а глубокое, почти болезненное осознание того, что мир, который он считал понятным и упорядоченным, вдруг оказался куда сложнее и опаснее, чем он думал.
Вечерело. Таверна тем временем наполнялась разным людом — всех видов и исповеданий, всех судеб и историй. Шум и гвалт стояли невероятные: кто‑то громко смеялся, кто‑то спорил, звеня кружками, кто‑то тихо перешёптывался, пряча глаза. Но именно в этом хаосе звуков их тихий разговор оставался скрытым, невидимым, словно спрятанным за завесой городской суеты: даже в метре от них расслышать беседу было невозможно.
За одним из столов сидела группа рыцарей, только что вернувшихся с объезда, — их доспехи тускло поблёскивали в свете масляных ламп, а усталые глаза ещё хранили отголоски дневной опасности. За другим — сирийский купец, довольный тем, что наконец добрался до центра мира со своим добром; он то и дело поглаживал бок сундука, будто убеждаясь, что сокровище всё ещё при нём. За третьим столом сидели сомнительные личности, старающиеся слиться с окружающей обстановкой; они с вожделением поглядывали на толстый кошелёк сирийца, и в их взглядах читалась готовность в любой момент сорваться с места, как хищники, почуявшие слабость жертвы. Одним словом, жизнь наполняла город во всём своём противоречивом великолепии — шумная, грубая, страстная, беспощадная и бесконечно притягательная.
Де Сен‑Клер был, как и сам Антуан, благородным рыцарем, франком, и поначалу — чужаком на этой земле. Но, как и Антуан, привыкший считать эту землю своей не из‑за одержанных побед над «неверными», а потому, что есть такие места, попадая в которые человек словно возвращается домой — в дом, которого никогда не существовало, к семье, которую он никогда не знал. Эта земля проникала под кожу, становилась частью крови, частью дыхания.
Готфрид по рождению был самым настоящим франком. Его отец был сеньором довольно обширного участка земли, чьим сувереном являлся небезызвестный граф Шампаньский. Именно под его знамёнами младший отпрыск семьи де Сен‑Клер отправился в этот поход. За отпущением грехов? За славой и богатством? Трудно сказать. Он был третьим ребёнком в семье, и ему едва ли светило стать наследником титула и замка — пока преждевременная смерть двух старших братьев не изменила всё.
Но Готфрид узнал о том, что стал сиятельным хозяином замка и титула, уже здесь, в Святой земле. Другой на его месте постарался бы как можно скорее вернуться в родные пенаты, чтобы вступить в права наследования обширным поместьем и утвердиться в новом статусе. Но Готфрид думал иначе. Он не хотел ни этого титула, ни того, что он с собой нёс.
С детства он рос с мыслью, что должен сам добывать себе хлеб насущный. Будучи третьим сыном, без шансов и надежд на отцовское наследие, он рано привык к мысли, что его судьба — это его собственный меч и собственная воля. В детстве братья сражались на деревянных мечах, представляя себя великими воинами, а он, затаив дыхание, стоял в толпе придворных графа Шампаньского и смотрел, как старший брат, Гуго де Сен‑Клер, опустился на одно колено перед своим сюзереном. Он склонил голову, принося оммаж, и тяжёлый меч графа опустился на плечо молодого рыцаря, принимая клятву верности от своего вассала.
Позже и сам Готфрид прошёл сквозь горнило военного похода в Святую землю. Пережив двух старших братьев, он преклонил колено перед тем же человеком — графом Шампаньским, только уже здесь, в святом граде Иерусалиме, принося клятву вечной вассальной верности своему сюзерену. Но в этой клятве не было торжества наследника — скорее, в ней слышалась тихая решимость человека, который выбрал свой путь не ради титула, а ради чего‑то большего, чего он сам пока не мог назвать словами.
— Ты не виделся с ней два года? — наконец удивлённо спросил де Сен‑Клер, словно только сейчас окончательно вырвался из омута чужих историй и вернулся в настоящее, к этому душному, прокуренному залу таверны, к тяжёлому запаху вина и жареного мяса, к другу, чьи глаза теперь казались ему совсем другими — потемневшими от пережитого, будто в них поселилась чужая, далёкая буря.
— Около того, — вздохнул Антуан, и этот вздох прозвучал не как жалоба, а как признание тяжести, которую он носил в себе так долго, что уже и не помнил времени, когда она не давила на плечи. — Когда мы смогли покинуть Каир и добраться до Цитадели, я рассчитывал, что она хоть что‑то скажет о себе. Расскажет больше, чем те несколько слов, что обронил Насреддин‑эфенди у её постели: что она — лучшая в известном мире убийца и что Саладин перевернул весь Каир в её поисках.
— Иманн и Саладин? В это трудно поверить…
— Ещё трудней поверить в то, что, будучи тяжело раненой, она сражалась с личной охраной Саладина и смогла уйти из дворца живой, — спокойно, почти буднично произнёс Антуан, будто речь шла не о подвиге, граничащем с чудом, а о чём‑то обыденном, вроде перехода через пересохший ручей.
Де Сен‑Клер залпом осушил стакан, и в этом резком движении сквозила не жадность, а попытка заглушить смятение. Что он мог или должен был сказать в этот момент? Какие слова подошли бы для такой истории?
— И зачем же она пошла к нему во дворец?
Де Шарэль посмотрел прямо в глаза Готфриду, медленно опустил кружку с вином на стол — звук дерева о дерево прозвучал в шуме таверны неожиданно громко, будто удар гонга — и так же неторопливо, взвешивая каждое слово, произнёс:
— За камнем. Мутным зелёным камнем. Изумрудом.
И снова Готфрид удивил его, не разразившись потоком вопросов, не воскликнув в изумлении, а просто промолчав. Лишь его единственная рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак — так крепко, что побелели костяшки, а жилы на предплечье вздулись, словно натянутые струны.
— Всё то, что говорила сегодня Мария…
— Вполне возможно, имеет место быть, — закончил за него де Шарэль, и в этой короткой фразе прозвучала не надежда, а горькое признание того, что мир стал куда сложнее и опаснее, чем он привык думать.
— Что было потом?
— Потом, с помощью этого странного Насреддин‑эфенди, мы выбрались из Каира. В провожатые Иманн он дал свою… внучку. Нам удалось добраться до Цитадели, и я рассчитывал, что уж там‑то мне удастся узнать начало этой истории с камнем, — Антуан замолчал, и тишина, повисшая между ними, была гуще любого крика.
— И? — тихо, почти шёпотом, подтолкнул его Готфрид.
— Иман покинула Цитадель, даже не простившись со мной. Оставаясь всё такой же незнакомкой в тёмно‑синем платье, которая появилась передо мной наутро после венчания. У меня был выбор: последовать за ней в Иерусалим, или к самому чёрту в ад, либо остаться в Цитадели и постараться понять мир, в котором она жила. Попытаться узнать, кто она… и заодно — кто я сам. Бог с ним, с камнем, решил я тогда. Но о Сыне Зари я тогда не знал. Просто некому мне было об этом рассказать.
— Кто ты сам… — задумчиво протянул Готфрид, будто пробуя эти слова на вкус, как пробуют незнакомое вино, пытаясь угадать его происхождение и возраст. — И кто же ты?
Антуану показалось, что голова его почти полностью прояснилась, хотя второй винный кувшин, как он только сейчас заметил, был уже пуст, а на дне кружек поблёскивали лишь последние капли.
— Встреча с ней перевернула всю мою жизнь, Готфрид, — произнёс он тихо, но твёрдо. — А Цитадель… Она незаметно входит в твою жизнь, и, как клеймо, навечно остаётся в самом сердце.
Готфрид кивнул, будто принимая не просто слова, а некую негласную клятву, и махнул рыженькой девице, разносившей еду и вино, чтобы принесла ещё.
— И что, получилось? — наконец поинтересовался он. — Узнать об Иманн?
— Нет. Я не приблизился к этому ни на шаг. Но я познал мир. Познал его больше, чем за всю предыдущую жизнь, — ответил де Шарэль, и в этих словах не было ни гордости, ни сожаления — только спокойная констатация факта, словно он говорил о пройденном пути, где каждая миля стоила ему частички души.
— Ты изменился, Антуан. Изменился больше, чем сам думаешь. И не только внешне! Не могу объяснить, но ты не только выглядишь здесь чужаком, ты и говоришь как чужак. Если бы я не стоял с тобой тем проклятым утром под стенами Акры, я бы решил, что ты совсем недавно прибыл в эту землю, да и не из земли франков — это уж точно! Что ты собираешься делать?
— Явлюсь на порог к любимой жене, — усмехнулся граф де Шарэль, и в этой усмешке мелькнула тень прежнего Антуана — того, кто умел шутить даже на краю пропасти. — Она пользуется моим именем. Полагаю, я могу воспользоваться её домом.
— Я покажу тебе дорогу, — пробормотал Готфрид. — Странно всё это…
— Что?
— Всё! — он снова залпом опрокинул в себя стакан, будто пытаясь смыть с языка горечь услышанного. — Всё, о чём мы говорили, и всё, что случилось сегодня во дворце… На мгновение у меня мелькнула мысль, что она безумна.
Де Шарелю не надо было говорить, кто такая «она». Во дворце правила королева — и её слова, её прикосновения, её странные речи всё ещё звенели в ушах, как натянутая струна.
— Она не безумна, Готфрид. Не безумна. И тем скорее мы должны заставить Иманн сказать правду. О ней самой и об этом проклятом камне.
— Мы? — де Сен‑Клер медленно поднялся со скамьи, расправляя плечи, будто примеряя на себя новую, тяжёлую роль. Он бросил на стол несколько монет, и они звякнули, рассыпавшись по дереву.
— Ты не хочешь получить ответ?
— Я не задавал вопроса.
— Разве? — Антуану на мгновение показалось, что он снова в Цитадели, ведёт мысленный разговор с самим собой, пытаясь распутать клубок из чужих тайн и собственных страхов.
— Чёрт с тобой, де Шарель! — рявкнул вдруг Готфрид, но в этом рыке не было злости — только усталое признание поражения перед любопытством, перед долгом, перед дружбой. — Мне действительно интересно узнать, что всё это значит.
Служанка забрала пустую посуду со стола и, задержавшись на миг, улыбнулась им желтоватыми зубами. Хорошенькая. Молоденькая. И явно приглашающая к более активным действиям в её адрес — в её улыбке читалось не столько кокетство, сколько привычная игра, которую она вела с каждым мужчиной, переступавшим порог таверны. Но им сейчас было не до неё.
— Она служит Цитадели, — тихо, почти про себя, добавил Антуан, и эти слова прозвучали как ключ, открывающий очередную дверь в тёмный, загадочный мир, куда им обоим предстояло войти.
— Иман? — переспросил Готфрид, будто пытаясь удержать это имя на языке, не дать ему раствориться в гуле таверны и тяжёлом запахе дыма.
— Да. Одному из Князей. Как я понял — Князю Истины… Но после сегодняшней встречи с королевой я уже и сам не уверен, кто из них кто, — признался Антуан, и в его голосе прозвучала не растерянность новичка, а усталость человека, который слишком долго пытался сложить воедино мозаику, где кусочки упорно не желали совпадать.
Готфрид тяжело вздохнул, и этот вздох был похож на стон камня, который долго терзали ветры и дожди.
— Женщина на службе у монахов? Чудны дела Твои, Господи!
— Они не монахи, — резко, почти с раздражением поправил Антуан, будто сама эта ошибка задевала нечто важное, скрытое глубоко внутри. — Они рыцари. Воины. Орден Святого Архангела Михаила. Князья Истины. И знаешь… Не сочти меня безумцем, но за то короткое время, что мы с ней провели там — и потом, когда я остался один, в этих холодных залах, где эхо звучит громче человеческих голосов, — мне всё чаще казалось, что это не она служит Ордену, а Орден служит ей.
Он на мгновение прикрыл глаза, словно снова видел перед собой ту сцену: седовласый, жилистый старик в тюрбане пересекает пустыню не ради славы, не ради золота, а чтобы заставить незнакомого рыцаря отправиться в Каир.
— Насреддин‑эфенди… Он появился в главном зале Цитадели как равный. Мусульманин, старик, чьи руки знали и меч, и перо, и, кажется, саму вечность. Он пересёк пустыню, потому что думал, что Иманн угрожает серьёзная опасность. Или… Или сам мир был в опасности из‑за неё.
— Ты стал монахом? — в голосе Готфрида прозвучала надежда на простой, понятный ответ, на что‑то, что можно уложить в привычные рамки: обет, ряса, молитва.
— Нет, — де Шарэль усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья . — Я ещё не готов служить Господу в этом обличье. И думаю, у Него для меня другие планы. Да и не монахи они вовсе, Готфрид. Не монахи. Это невозможно объяснить словами — можно только почувствовать кожей, сердцем, самой сутью своей. Пребывание там изменило моё сознание, саму мою душу, — он устало провёл ладонями по лицу, будто стирая с него пыль долгих дорог и тяжёлых откровений. — Чёрт знает, что это такое… Ну а ты? Мы не виделись несколько лет!
— Я понимаю тебя, де Шарель. Гораздо лучше, чем ты думаешь, — тихо произнёс Готфрид, и в этих словах не было утешения — только признание родства двух израненных душ. — Я и не думал, что когда‑нибудь хоть единой живой душе расскажу об этом. Но, слушая тебя, понимаю: и меня Господь вёл путём особенным. И не всё это время Он водил меня по кабакам с разгульными девками в компании… — он махнул рукой, словно отгоняя от себя призраки тех пустых дней.
— Помнишь ту радость, что охватила нас в тот день, когда мы вошли в Святой город? Ступили на улицы, по которым ходил и проповедовал Спаситель… А потом — взятие городов и крепостей. Мы утонули по щиколотку в крови. Даже вспоминать противно. Акра… — его голос дрогнул, и он на секунду замолчал, будто снова лежал под грудой тел, весь в чужой и своей крови, больше мёртвый, чем живой. — Я лежал тогда под грудой трупов и не мог отделить добро от зла. Они смешались в моей голове, как чернила в воде. Меня нашли… Точнее, раскопали в той вонючей куче только на следующий день после взятия города. Перевязали рану, выходили… И это были не христиане, Антуан. Это были те, кого мы называли «неверными» и поклялись либо обратить в Христову веру, либо уничтожить. Только я теперь совсем не уверен, что Господь ждал от нас именно этого.
Он снова замолчал, и тишина между ними стала почти осязаемой, густой, как предрассветный туман.
— На ноги я смог встать только через полгода. Ещё через полгода — взять меч в руку. Но сражаться, как раньше, я уже не мог. Потому что больше не видел вокруг себя врагов. Я видел людей, рвущих эту землю, так обильно политую нашей кровью, на части, старающихся урвать кусок пожирнее. Вместо того чтобы собрать силу в единый кулак и защитить завоёванное…
Поблагодарив семью, которая выходила меня, я уехал — сначала в Эдессу, потом в Тир, Бейрут, снова в Акру. В душе не было покоя. Я хотел видеть в содеянном нами добро, но перед глазами лежали груды трупов женщин и детей. Мы убивали всех, даже не спрашивая, в какого бога они верят: евреи, христиане, мусульмане… Иногда мне казалось, что я схожу с ума.
Я хотел постричься в монахи, но чувствовал, что жизнь монаха не для меня. Не силён я в молитвах. Да и меч мой ещё будет нужен — только вот когда и кому? Я был уверен, что Господь сохранил мне жизнь вовсе не для того, чтобы я копался в огороде и пел псалмы.
В бесплодных скитаниях прошла ещё пара лет. И где‑то полгода назад я решил вернуться в Иерусалим. Из Акры я уехал один. Моё решение отправиться в путь в одиночку было скорее похоже на самоубийство. В полудне пути от города на меня напала шайка бандитов. Я уже полагал, что конец близок и Господь в этот раз всё же решил меня прибрать. Но тут на помощь пришёл отряд рыцарей. Они сражались как черти. Я сам видел в этой жизни немало, но такое…
Потом я узнал, что эти рыцари взяли на себя заботу об охране паломников, которые приходят в Святую землю. Их называют…
— Тамплиерами, — тихо закончил за него Антуан. Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться и нарушить то хрупкое единство мыслей и чувств, что сложилось между ними. Они не виделись несколько лет, и эти годы сложились для них так по‑разному: для Антуана это было словно череда невероятных приключений, пока однажды он не очнулся женатым на постоялом дворе, а потом два года жил среди людей, чьи понятия о добре и зле были глубже и страшнее всего, что он знал раньше; для Готфрида же эти годы стали поиском себя, мучительным, кровавым, одиноким.
— Ты тоже слышал о них? — продолжил Готфрид. — Когда несколько лет назад они заявили, что вдевятером освободят дороги от разбойничьих шаек, это не вызвало здесь ничего, кроме насмешек. Но сейчас… Дороги действительно стали намного безопаснее, Антуан. И это их заслуга.
В тот день, когда я встретился с ними, отряд возглавлял их командир — они называют его Великим магистром. Сент-Аман
Готфрид замолчал, погрузившись в воспоминания о том дне, когда смерть уже протянула к нему когтистую руку, а вместо неё пришла помощь — суровая, беспощадная, но настоящая.
— Может быть, стоило бросить меч и позволить им наконец убить себя? Может быть, тогда в моей душе наступил бы покой? Но та же сила, что гнала меня по всей Святой земле от города к городу, не дала мне в тот день опустить руку. Они поклялись соблюдать обет целомудрия и бедности…
— И ты тоже? — тихо спросил Антуан. Пути Господни неисповедимы.
— Нет, я бы не смог, — Готфрид грустно усмехнулся. — Но у них в жизни есть цель, а у меня её не было. Точнее, не было, пока я не встретил Сент Амана. Суровый, молчаливый человек… Не знаю, чем ему мог быть интересен такой, как я, но мы, можно сказать, прониклись друг к другу взаимным уважением. И только ему, а теперь ещё и тебе, я смог всё это сказать. Я пока не готов стать монахом. Да и он не монах.
— Значит, ты знаешь всё, о чём говорила сегодня королева, — произнёс де Шарэль после довольно продолжительной паузы. Слова прозвучали не как вопрос, а как тяжёлое, выстраданное утверждение, будто он наконец нашёл недостающий фрагмент в той мозаике, что не давала ему покоя.