Фантазия девятнадцатая Рукопись ДеШарэль часть вторая

Фантазия девятнадцатая Рукопись ДеШарэль часть 2
Фантазия восемнадцатая          СОДЕРЖАНИЕ 

                                                             
Умение выразить свои мысли не менее важно,
 чем сами эти мысли, 

ибо у большинства людей есть слух, 

который надлежит усладить, и только у немногих 

– разум, способный судить о сказанном. 

Филипп  Честерфилд            

            
                                                    19

Алиса

Это был особый мир — словно отдельная, тщательно укрытая от чужих взглядов страна, живущая по своим неписаным законам, где роскошь сплеталась с несвободой, а радость — с тихой, затаённой трагедией. Маленький мирок, порой умещавшийся в одной-единственной комнате, но вмещавший в себя целую вселенную: хитрые косметические и лечебные ритуалы, долгие часы в бане, когда пар и ароматы трав смывали не только пыль дорог, но и отголоски прежней жизни; нежные переливы музыки, рождавшейся под пальцами девушек, и всё это — вдали от посторонних глаз, за высоким глухим забором, который был одновременно и защитой, и границей, за которую не пробиться ни крику, ни слезе.

Перешагнув порог этого мирка — дворца, как благоговейно, почти с трепетом, говорили все окружающие, — одалиски оставляли позади не просто дом, а самих себя: родителей, родину, имя, данное при рождении, словно прежняя жизнь сгорала в невидимом пламени, уступая место новой судьбе, вытканной из шёлка, благовоний и чужих желаний. Но что она здесь делает? И главное — кто она? Этот вопрос жёг изнутри, тихий, но настойчивый, как тлеющий уголёк, который не даёт уснуть по ночам.

— Расскажи мне ещё что‑нибудь, — попросила Иманн, повернувшись к своей единственной посетительнице — Аише. Та сидела позади неё на кровати и неторопливо расчёсывала её длинные волосы, и в этом простом, почти материнском движении было столько тепла, что оно казалось драгоценнее всех дворцовых сокровищ.

— Я целыми днями сижу взаперти, никуда не выхожу, и никто ко мне не заходит… Это так и должно быть? Меня боятся?

Аиша на мгновение замерла, а потом мягко улыбнулась, будто хотела прогнать тень тревоги, скользнувшую по лицу девушки.

— Аллах с тобой, Иманн! Ты никому не причинила вреда — почему тебя надо бояться? Ты была тяжело больна, не могла даже говорить, неужели не помнишь? Но сейчас дело пошло на лад: ты поправляешься, набираешься сил, и скоро сможешь общаться с другими девушками.

Иманн нахмурилась, словно пыталась поймать ускользающую мысль, схватить за хвост смутный образ, мелькавший где‑то на границе сознания.

— Ты называешь меня Иманн. Меня так зовут?

— Тебя так назвал повелитель, когда нашёл в пустыне, — объяснила Аиша, осторожно проводя гребнем по тяжёлой волне волос.

Молодая женщина снова нахмурила лоб. Что‑то безусловно проскальзывало в её воспоминаниях — обрывки, тени, едва уловимые ощущения: пустыня, раскалённое добела солнце, от которого даже воздух казался стеклянным; чёрная, безмолвная гробница, похожая на застывшую ночь; и глубокий сон без сновидений, в котором не было ни времени, ни пространства, ни самой себя.

— Красивое имя, — тихо произнесла Иманн, пробуя его на вкус, будто это могло помочь вспомнить что‑то важное. — А кто такой Повелитель? Я помню черноволосого мужчину… и ещё одного — лысого. Который из них повелитель?

Аиша едва заметно вздрогнула, а потом хихикнула, прикрыв рот ладонью.

— О! У султана Саладина прекрасные волосы — густые, чёрные, как вороново крыло. А тот, о ком ты говоришь, является визирем нашего господина — его имя Шахрир. Иногда я думаю, сам шайтан живёт в его теле.

— Шайтан? Ах… демон, — Иманн рассмеялась, и смех её прозвучал неожиданно звонко, словно капля воды упала в тёмную, неподвижную воду. — Почему?

— Посмотри в его глаза! Они настолько чёрные, что, когда он смотрит на тебя, дрожь пробирает до самых костей. Он может читать мысли — по крайней мере, я так думаю. И стараюсь не попадаться ему на глаза. Слушай, в гареме говорят, ты оказалась прямо под копытами коня повелителя. Это правда?

Иманн медленно повернула голову в её сторону, и в её взгляде мелькнуло что‑то похожее на усталость.

— Аиша‑хатун, я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть гаремные сплетни. Я не помню, как оказалась на пути повелителя. Всё, что я знаю, — это то, что, когда я открыла глаза, надо мной склонились повелитель и визирь Шахрир.

— Совсем ничего? — в голосе Аиши послышалось разочарование, почти детское, будто она надеялась услышать удивительную историю, которая раскрасит серые будни гарема яркими красками.

— Совсем, — спокойно ответила Иманн. Она понимала Аишу: то, что её сделали временной служанкой «странной находки», заставило говорить об Аише всё женское население гарема, искать её общества, выспрашивать каждую мелочь. Чем ещё жить в этом замкнутом мирке, где дни похожи друг на друга, как капли дождя? А тут — такое происшествие!

— Но где‑то же ты должна была жить.

— Полагаю, должна была, Аиша‑хатун, — вздохнула Иманн. — Но не помню ни где я жила, ни кем была. И как оказалась в пустыне — тоже не знаю. Я говорю тебе правду. А повелитель… какой он?

— У тебя есть возможность узнать это самой, — раздался уверенный, низкий мужской голос с порога комнаты.

Аиша вскрикнула, резко вскочила на ноги, уронив расчёску, и тут же низко склонилась перед вошедшим, прижав руки к груди и опустив глаза до самого пола.

Иманн медленно поднялась с ложа, на котором сидела, расправила складки белого платья, словно хотела стряхнуть с себя оцепенение, сделала несколько шагов по направлению к султану и тоже поприветствовала его низким поклоном. Её движения были немного неуверенными, будто тело ещё не до конца слушалось её, но в них чувствовалось достоинство, не вышколенное годами гаремных правил, а словно бы врождённое.

Перед ней стоял высокий черноволосый мужчина в роскошном одеянии, расшитом тонкой золотой нитью, которая мерцала при каждом его движении, словно живая. На нём были высокие сапоги из мягкой кожи, облегавшие ноги, как вторая кожа. Чёрные глаза, излучая какой‑то таинственный, почти неуловимый свет, созерцали мир из‑под густых, немного нахмуренных бровей. Орлиный нос с горбинкой придавал его лицу что‑то хищное, благородное и одновременно беспощадное, а плотно сжатые, но красивые губы хранили выражение спокойной силы, не нуждавшейся в лишних словах.

Всё это Иманн успела заметить за одну секунду — мгновение, растянувшееся в целую вечность. А ещё она заметила кинжал с украшенной драгоценными камнями рукоятью, прятавшийся за его широким поясом, и второй — в голенище сапога. Откуда она это узнала? Почему её взгляд безошибочно выхватил эти детали, словно она всю жизнь училась читать опасность в изгибе клинка и тяжести стали? Этот вопрос остался висеть в воздухе, тихий и тревожный, как шелест ветра в пальмовых листьях.

          Лёгкая, едва уловимая улыбка скользнула по губам повелителя — словно солнечный луч на мгновение коснулся суровой грани скалы, смягчив её неприступность. Взмахом руки он велел Аише выйти. Женщина, пятясь и не смея повернуться спиной к султану, направилась к двери, и через мгновение исчезла за тяжёлой резной створкой, будто растворилась в полумраке коридора.

— Вы дали мне очень красивое имя, повелитель, благодарю вас, — первой произнесла Иманн, нарушив негласное правило гаремной тишины, где женщины не смели заговаривать первыми.

Бровь Саладина чуть приподнялась — не от гнева, а от удивления, словно он увидел, как птица, привыкшая сидеть в клетке, вдруг расправила крылья и сделала шаг навстречу ветру. Но он всё же легко кивнул в ответ.

— Тем более что своего я не помню… — добавила Иманн, не заметив собственной оплошности. Она немного склонила голову набок, разглядывая Саладина так, как разглядывают загадочный узор на старинном ковре — с любопытством, без подобострастия, будто пытаясь прочесть в его чертах ответ на вопрос, который сама ещё не сумела сформулировать. А он в это время разглядывал её — внимательно, неторопливо, словно перед ним была не просто женщина, а древний свиток, написанный забытым языком, который он обязан был расшифровать.

Она не была юной гурией из райского сада, не была воплощением тех идеальных форм, которые поэты воспевали в своих стихах. Иманн была абсолютной противоположностью всего того, что ему прежде виделось прекрасным в женщине. Её тело не поражало пышными изгибами, лицо не было кукольно-правильным. У неё была стройная, даже тонкая фигура, почти хрупкая, с маленькой грудью и непривычно длинной шеей, на которой покоилась красиво вылепленная голова. Её тёмные глаза, слегка удлинённые к вискам, не походили ни на раскосые очи уроженок далёких земель Поднебесной империи, ни на глаза азиатских красавиц, которых ему доводилось встречать. Лёгкие изгибы бровей и длинные ресницы придавали её лицу выражение не столько покорности, сколько затаённой силы. Саладин заметил еле заметные морщинки возле её глаз, когда она улыбалась, — скорее всего, за её плечами осталось уже более тридцати весен. Но речь её звучала, как горный ручей, наполняющий воздух прохладой в знойный день. Может быть, дело было в незнакомом акценте, с которым она произносила прекрасный арабский язык? А кожа казалась мягче, чем самый дорогой шёлк из далёкого Поднебесного царства — будто она была создана не из плоти и крови, а из лунного света и утреннего тумана.

«О Аллах, опять…» — мысль обожгла сознание Саладина, как капля раскалённого масла. Тошнота и головокружение накатили внезапно, словно кто‑то резко повернул мир вокруг своей оси. Сквозь лёгкую рябь, застилавшую глаза, он видел женщину на пороге огромного, залитого солнцем храма, наполненного статуями богов. Она была облачена в белое платье, а на голове её покоилась странная высокая золотая корона. Солнце опаляло её своими лучами, но она стояла неподвижно, будто сама была частью этого света. Народ, собравшийся вокруг, беззвучно приветствовал её и человека, стоявшего рядом. У мужчины был голый могучий торс, а нижнюю часть тела прикрывало нечто вроде короткой юбки из белого полотна, расшитого золотом. На его голове тоже была корона — в виде платка, двумя концами спускавшегося на грудь, венчаемая змеем, который, казалось, вот-вот оживёт и зашипит.

Саладин тряхнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение, но видение не исчезало — женщина в белом платье по-прежнему стояла перед глазами, словно она была реальнее самого дворца, самого воздуха, которым он дышал. «Шайтан побери Шахрира с его джиннами!» — пронеслось в мыслях султана. Всё, что он сейчас видел, — не более чем минутное помутнение, игра уставшего разума, не способного отличить реальность от отголосков древних легенд.

А перед глазами Иманн, словно в ответ на видение повелителя, то и дело вспыхивали обрывки иных миров: дворцы с колоннами, уходящими в самое небо; роскошные палаты, усыпанные драгоценностями, ткани, мерцающие, как звёздное небо; обилие цветов, чьи ароматы были настолько густыми, что казалось, их можно потрогать руками. И среди этого великолепия мелькал мужчина — черноволосый, высокий, но без лица. Просто длинные тёмные волосы и ощущение чего‑то важного, чего‑то, что позволило бы узнать его. Но Иманн не могла вспомнить. Кто‑то появился словно из ниоткуда и опустил тяжёлый заслон между ней и её прошлым. Она мысленно попыталась приподнять этот заслон, но он оказался неимоверно тяжёл, а само касание к нему вызвало чудовищную головную боль — острую, раскалывающую череп, будто кто‑то вбивал в виски раскалённые гвозди.

Девушка, обхватив голову руками, бессильно осела на пол. Боль была настолько сильной, что даже потеря сознания казалась бы благом — тихой гаванью, где нет ни видений, ни боли, ни вопросов без ответов. Но из этой тьмы на неё смотрели глаза — невероятно синие, ледяные, пронзительные, словно они могли видеть сквозь стены, сквозь время, сквозь саму её душу. И Иманн держалась за эту боль и за эти глаза, будто они были единственной нитью, связывающей её с чем‑то важным, с чем‑то, что она не имела права забыть.

— Хватит! — закричала она в пустоту, и из её глаз полились слёзы, горячие и горькие, как расплавленное золото. — Хватит!

Её вырвало — тело, не выдержав напряжения, отвергало саму возможность удерживать в себе эту муку.

Саладин, не раздумывая ни мгновения, шагнул вперёд и помог ей подняться, его рука была твёрдой и надёжной, как каменная опора в бурю.

— Лекаря сюда, быстро! — крикнул он в пустоту, не сомневаясь, что его услышат, что приказ разнесётся по дворцу быстрее, чем пламя по сухой траве.

Иманн посмотрела на него затуманенными от боли глазами.

— Нет, не надо… — прошептала она, вытирая слёзы с лица дрожащей рукой. На какую‑то долю секунды ей показалось, что она вспомнила… Что‑то очень важное было связано с человеком, обладателем тех ледяных синих глаз. Но воспоминание ускользнуло, как вода сквозь пальцы, оставив после себя лишь горькое чувство утраты.

— Иманн!

— Повелитель, — девушка, опираясь на его руку, встала вместе с ним на ноги. Её голос звучал тихо, но твёрдо, будто она пыталась удержать равновесие не только телом, но и душой. — Я знаю, о чём ты хочешь спросить меня, но я не помню. Заслон, прочней, чем каменная стена, снова разделил мою память. Я ничего не помню.

— Но храм… — начал было Саладин, но тут же умолк. Что он мог спросить? Видела ли она храм неизвестным древним богам? Произнести это вслух значило бы признать, что он сам видел то же самое, что они оба стали пленниками одного и того же наваждения, и эта мысль была ему неприятна.

Её глаза слегка расширились, но Иманн лишь молча покачала головой. Может быть, если никто из них двоих не произнесёт это вслух, видения исчезнут, растворятся, как утренний туман под лучами солнца.

Она медленно осмотрела своё белое платье — пышные складки мягко спускались до самого пола, конусообразные длинные рукава с одной стороны оставляли открытыми кисти рук, а вырез на груди был скромным, но изящным. Платье казалось одновременно и частью её, и чужой личиной, которую на неё надели, не спросив согласия.

- Когда ты… нашел меня, я была одета вот в это? – она руками приподняла складки платья, а потом опустила их, позволяя тонкому полотну взволноваться.

- Да, - султан кивнул головой. Все происходящее ему все больше и больше напоминало бред. 

Слуги мгновенно убрали рвоту с пола и исчезли.

- Что-нибудь еще было?

- Что-нибудь еще?

- Должно было быть еще что… - растеряно пробормотала молодая женщина. – что-то очень важное, Саладин! – она опустилась на кровать и потянулась рукой к горлу.

     Султан сел рядом с ней. Внезапно ему пришла в голову мысль, что все это просто чья-то затянувшаяся шутка. Шахрира, например. Может, великий визирь  решил, что его господин скучает, и дабы развеять скуку затеял эту игру в погоню за тайнами древних? А чтоб доставить  удовольствие повелителю, положил на пути в качестве приза красивую женщину с потерей памяти, истинной или ложной. Это больше походило на правду, но шутка была явно дурного вкуса, и эту ошибку Шахрир не совершил бы.     

 

   Иманн, всё это время сидевшая молча, сложив красивые руки на коленях, словно они были хрупким сосудом, который нельзя тревожить резким движением, медленно подняла на него глаза. В их тёмной глубине не было ни вызова, ни покорности — только спокойная, почти отрешённая ясность, будто она смотрела не на султана, а сквозь него, в какую‑то далёкую, невидимую даль.

— Это придумал не Шахрир, — произнесла она тихо, но отчётливо, и голос её прозвучал в тишине комнаты, как первый удар гонга, возвещающий начало чего‑то важного.

Саладин удивлённо взглянул на неё, брови его сошлись к переносице, а в глазах мелькнуло то самое насторожённое любопытство, с которым воин вглядывается в незнакомый узор на вражеском знамени, пытаясь угадать, что он означает.

— Что? Ты знаешь Шахрира?

Молодая женщина не пошевелилась. Она по‑прежнему сидела, сложив руки на коленях и повернув к нему лицо, словно была высечена из мрамора, и лишь в лёгкой игре света на её чертах можно было заметить, что она жива.

— Нет, я его не знаю. Знаю только, что Шахрир — великий визирь повелителя. Это сказала мне Аиша‑хатун. Я лишь сказала, что это придумал не Шахрир.

— Но как ты догадалась, о чём я думаю? — в голосе Саладина прозвучало не столько подозрение, сколько искреннее изумление, будто перед ним внезапно заговорила статуя, которую он видел каждый день, но никогда не ждал от неё слов.

Иманн едва заметно улыбнулась — не насмешливо, а скорее с тихой грустью, словно ей было жаль, что приходится объяснять очевидное.

— Это было нетрудно, повелитель, — проговорила она. — О чём ещё ты мог подумать? Несколько дней назад ты и слышать обо мне не слышал, а тут… ночь… пустыня… женщина под копытами лошадей… Это тема для сказителей на рыночных площадях, а не история великого воина Востока.

Саладин чуть прищурился, будто пытался разглядеть в её словах ловушку, но не находил ни фальши, ни притворства.

— Ты помнишь пустыню?

— Очень смутно, — ответила она, и в этом признании не было ни кокетства, ни попытки скрыть правду. Смутные воспоминания витали вокруг неё, как лёгкий дым, который уносится ветром, стоит только протянуть к нему руку.

— Как ты там оказалась?

Она на мгновение опустила взгляд, словно прислушиваясь к чему‑то внутри себя, а потом снова подняла глаза, и в них мелькнуло что‑то похожее на решимость.

— Хотела бы я знать. Когда‑то я знала, Саладин, но что‑то случилось. Я знаю, что допустила ошибку, которая стала для меня роковой. Но мне дали второй шанс. Я не могу сказать, где началась моя дорога и куда она ведёт, но со мной должна быть вещь… — Она осмотрела свои ладони, провела пальцами по тонким линиям, словно надеялась нащупать её, эту потерянную вещь, будто она могла отпечататься на коже, как след от кольца. — Я создана, чтобы отыскать и беречь её.

— Создана… — повторил Саладин, и слово это прозвучало в его устах непривычно, будто он пробовал его на вкус, пытаясь понять, не горчит ли оно.

— Создана, — твёрдо произнесла Иманн, и в этой твёрдости не было упрямства — только знание, простое и непреложное, как знание того, что солнце встаёт на востоке.

— И кем же, позволь тебя спросить, создана? — в его голосе прозвучала не насмешка, а искренний, почти детский вопрос, какой задают, когда сталкиваются с чем‑то, что не укладывается в привычные рамки.

— Не знаю, повелитель. Пока не знаю, — спокойно ответила она, и в этих словах не было ни отчаяния, ни страха перед неизвестностью — лишь признание того, что некоторые двери открываются не сразу, и порой приходится ждать, пока петли перестанут скрипеть.

Султан так и не смог до конца ей поверить. С одной стороны, все его чувства, отточенные годами сражений и дворцовых интриг, говорили, что это не игра, что Иманн — не женщина в обычном смысле этого слова. В ней было что‑то такое, что не поддавалось привычным меркам, что не вписывалось в знакомые образы. Но с другой стороны — она была из плоти и крови. Хмурилась, улыбалась, смеялась и плакала, и эти простые, человеческие проявления словно спорили с той тайной, что витала вокруг неё.

Если всю эту игру затеял Шахрир… Саладин свел брови, и тень подозрения на мгновение легла на его лицо, как тень от облака ложится на спокойную гладь озера. Интриги при дворе, конечно же, были обычным делом, но он верил визирю. Они выросли вместе, делили хлеб и воду, прикрывали друг другу спины в битвах и не раз спасали друг другу жизнь. До сего дня он ему верил, и мысль о том, что этот человек мог использовать его, как пешку в какой‑то странной игре, была почти оскорбительна.

Женщина далеко не юная девственница. Сколько ей может быть? Тридцать? Может, меньше? Или, наоборот, гораздо больше? Для восточной женщины это уже почти середина жизни — здешний мир наполняли шестнадцатилетние гурии, чьи глаза сияли наивной радостью, а смех звенел, как серебряный колокольчик. И всё же… Высокая стройная фигура, невероятно светлая кожа, тёмные волосы. Иногда, когда на них падал луч солнца, они отливали медью, будто в них пряталась частица заката. А вечером, в мерцающем свете свечей, в них мелькал отблеск серебра, словно в каждую прядь была вплетена тонкая нить лунного света. Невероятно!

Если бы она сейчас сказала, что её отец — разносчик воды, или что она внебрачная дочь франкского короля… в чём была бы интрига? Слишком просто. Разумеется, женщина не помнит, кто она и откуда! Саладин едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было больше усталости, чем веселья. Может быть, шутка не так уж и дурна? Может быть, кто‑то решил подшутить над ним, великим султаном, и эта женщина — всего лишь пешка в чьей‑то игре? Но даже если это так, почему она говорит с такой спокойной уверенностью? Почему в её словах нет ни капли притворства?

Эти вопросы кружились в его голове, как вихрь песчинок, поднятый внезапным порывом ветра, и он никак не мог поймать ни одного из них, чтобы рассмотреть поближе.

ФАНТАЗИЯ ДВАДЦАТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ