Фантазия двадцать первая Рукопись де Шарэль часть четвертая

Фантазия двадцать первая  Рукопись ДеШарэль часть 4
Фантазия двадцатая             СОДЕРЖАНИЕ 

Жизнь каждого человека есть путь к самому себе, 

попытка пути, намек на тропу. 

Ни один человек никогда не был самим собой целиком и полностью;

 каждый, тем не менее, стремится к этому, 

один глухо, другой отчетливей, 

каждый как может. 

 Герман Гессе

                                                                21
     Много лет назад над водами Тивериадского озера прокатился грохот битвы, и эхо её до сих пор отзывалось в хрониках и в памяти людей. Тогда крестоносцам удалось нанести сокрушительное поражение Нур ад‑Дину, правителю Дамаска, и он был вынужден склониться перед обстоятельствами — заключить мирный договор с крестоносцами и иерусалимским королём Балдуином III. Позже судьба, будто решив вознаградить его за стойкость, отдала ему под власть и Дамаск, и Сирию — земли, дышавшие историей и кровью бесчисленных сражений.

В те ранние годы, когда воздух Дамаска ещё был пропитан запахом свежей глины и раскалённого камня, юный Салах ад‑Дин жил подле Нур ад‑Дина. Происхождение Саладина — род наёмников в трёх поколениях — словно заранее пророчило ему путь воина, суровый и прямой, как лезвие клинка. От него ждали умения держать строй, рубить без колебаний и не дрогнуть под градом стрел. Но судьба любит играть с ожиданиями. Говорили, что в юности Саладин не проявлял той яростной склонности к воинскому искусству, которую жаждали видеть в нём старшие. Вместо этого он погружался в тишину свитков: мог ответить на вопросы Евклида, разгадать хитросплетения «Альмагеста», уверенно оперировать числами в арифметике и с холодной ясностью толковать нормы исламского права. В его уме рождались не только планы атак, но и чертежи миров, выстроенных по законам логики и звёзд.

Исламские князья вели войны не только с крестоносцами — они сражались и друг с другом, сплетая интриги, как пауки плетут сети, где каждая нить могла стать ловушкой. В этом вихре побед и поражений, среди шёпота советников и звона мечей, Саладин был назначен сначала визирем в Каире, а позже получил полную власть над Египтом. И всё же официально он оставался представителем эмира Нур ад‑Дина, своего повелителя, словно тень, обретшая собственный вес и голос, но не смеющая забыть, откуда падает свет.

Иманн созерцала серый камень древних пирамид — камень, который заходящее солнце окрашивало в причудливые оттенки: от тёплого янтаря до глубокого пурпура, будто само время оставляло на нём свои следы. Она улыбнулась, услышав быстрые, знакомые шаги по песку — тот особый ритм, по которому сердце узнаёт человека раньше, чем глаза.

— Тебя долго не было, властитель моей души! — произнесла она достаточно громко, чтобы голос её долетел до него сквозь шелест ветра и шорох песчинок.

— Я здесь, Иманн, и я действительно хотел бы быть властителем твоей души, — ответил он, улыбаясь. В этой улыбке было что‑то почти мальчишеское — редкая искра, которую двор и битвы старательно гасили в нём день за днём.

Молодая женщина поднялась с камня и медленно оглянулась. Сильный порыв сухого ветра пустыни, пахнущего солью и вечностью, подхватил и сбросил с её головы и плеч чёрные покрывала, которые она надевала всякий раз, покидая дворец, чтобы предстать перед повелителем этой части света. Теперь она стояла перед ним в платье, струящемся по ветру, словно жидкое серебро; кудри, собранные в высокую причёску, слегка растрепались, и ветер играл ими, как музыкант играет на струнах редкого инструмента. Последние лучи дневного светила озаряли её, выхватывая из наступающих сумерек каждую линию лица, каждый изгиб силуэта — и в этот миг она и вправду казалась не женщиной из плоти и крови, а древним божеством, сошедшим с барельефов, чтобы напомнить людям о чём‑то давно забытом.

Саладин остановился в нескольких шагах. Иманн стояла не шевелясь, и только ветер продолжал свой танец, играя её платьем, приподнимая лёгкие пряди волос, заставляя ткань то облеплять стройную фигуру, то снова расправляться, как крылья.

— Ты и вправду похожа на древнюю богиню, — проговорил он, созерцая её необычную внешность, и в его голосе прозвучала не лесть, а искреннее изумление, будто он впервые увидел нечто, не подвластное человеческому разумению.

А потом опять накатило это видение — знакомое, пугающее, неотвязное. Вот она стоит в странном платье на пороге огромного каменного храма, как в тот день, когда он нашёл её. И опять она была не одна. Вокруг колыхалась пёстрая толпа, воздух был густ от ароматов благовоний и шёпота тысяч голосов. Какой‑то праздник, очень важный, будто весь мир собрался, чтобы стать свидетелем чего‑то великого. Рядом с ней стоял мужчина. Он медленно повернул голову, и Саладин смог разглядеть его лицо — впервые! Сегодня на нём не было того странного головного украшения, в котором он видел его прежде, и теперь Саладин ясно видел его глаза: невероятно синие, пронзительные, словно в них застыло небо. Чёрные волосы, и среди них — белая прядь, которая упала ему на лицо, будто сама природа отметила его знаком отличия.

— Говорят, ты снял осаду с Керака и подтянул войска к Каиру, — спокойно произнесла Иманн, нарушая чары видения, возвращая его в реальность, где песок был просто песком, а небо — просто небом.

Саладин резко выдохнул, словно налетел со всего размаха на невидимую, но твёрдую стену. Воздух покинул его грудь, и вместе с ним ушло то хрупкое равновесие, которое он так старательно удерживал.

— Иманн! — выдохнул он, шагнув к ней, и в этом возгласе смешались изумление, тревога и что‑то ещё — то, что он не решался назвать даже про себя.

Девушка улыбнулась и протянула ему обе руки — не в мольбе, не в покорности, а в приглашении разделить с ней эту странную, ни на что не похожую минуту.

— Что с тобой, Саладин? Ты выглядишь так, будто увидел за моей спиной призрака.

— Вразуми тебя Аллах, женщина! О чём ты думаешь?! Откуда ты вообще знаешь о Кераке и уж тем более о том, что, сняв осаду, я собираюсь подтянуть войска к Каиру? Разве об этом должны быть твои мысли, женщина?! — вопрошал он полушутя, полусерьёзно, но в его глазах читалась настоящая тревога — тревога человека, чьи тайные замыслы вдруг оказались на виду, словно карта, случайно развёрнутая перед врагом.

— О чём же ещё мне было думать?! — засмеялась она, и смех её был лёгким, как звон серебряных колокольчиков, но в нём слышалась и твёрдость стали. — Чандра занята собой, Исфахан — детьми и хозяйственными делами гарема, а я, предоставленная себе, начала учиться играть в шатрандж. Кажется, так вы называете эту игру. Два комплекта фигур, которые являются отражениями друг друга — тёмные и светлые. Шах… рух… фарас… От избытка времени я внимательно изучила её. Так что, исходя из правил шатранджа, это было бы вполне разумно, — проговорила Иманн, медленно наклоняясь и поднимая свои тёмные покрывала, будто возвращая себе ту часть мира, которую ветер пытался у неё забрать.

Саладин протянул руки, забрал лёгкую ткань и медленно накинул её на голову и плечи Иманн. Он стоял от неё настолько близко, что она чувствовала его дыхание — тёплое, живое, настоящее. В этом жесте не было ни приказа, ни грубости — только желание защитить, укрыть от ветра, от чужих взглядов, от всего, что могло потревожить её хрупкий покой.

— Нур ад‑Дин будто тебя любит, но он стар, и наверняка при дворе халифа находятся уста, которые шепчут ему в уши совсем не те слова, которые тебе хотелось бы слышать, повелитель. «Ты ему верен, как ты говоришь, — шепчут они, — верен настолько, что правишь Египтом от его имени, но так ли это?» — вопрошают уста, а Нур ад‑Дин не знает ответа… Он становится старым и недоверчивым. Ты общаешься с крестоносцами и Амальриком, Нур ад‑Дин знает об этом, но верит тебе… Должен верить, думаешь ты, — Иманн улыбнулась, и в этой улыбке не было ни злорадства, ни желания уколоть — только понимание, глубокое и спокойное, как течение подземной реки. — Так неужели моя догадка выглядит такой странной? Ты честен и благороден. Великий воин и полководец, защитник вашей исламской веры, но неизменно терпим к иноверцам, живущим в твоей стране, и люди ценят это, Саладин! Старый эмир Дамаска не может этого не знать, а это значит, что Нур ад‑Дин ожидает от тебя хода…

Он смотрел на неё, и в его взгляде смешивались восхищение и лёгкая растерянность — словно перед ним стояла не женщина, а сама судьба, говорившая с ним на языке, который он знал, но никогда не слышал из этих уст.

— Ты неплохо научилась играть в шатрандж, — изумлённо пробормотал султан, будто до сих пор не мог поверить, что эти изящные пальцы, привыкшие к шёлковым лентам и чаше с ароматным чаем, способны просчитывать ходы, где на кону — не просто фигуры, а судьбы городов и армий.

— О, до мастера шатранджа мне далеко, — неопределённо пожала плечами Иманн и оглянулась на пирамиды, чьи исполинские силуэты растворялись в сгущавшихся сумерках, становясь частью самой тьмы. В их неподвижности было что‑то вечное, равнодушное к человеческим страстям, и этот контраст придавал её словам особую весомость.

— И кто же я на этой доске? — спросил Саладин, и в голосе его прозвучало не любопытство праздного слушателя, а напряжённое ожидание приговора.

— Ты — одна из самых важных фигур, Саладин, — спокойно ответила она, и в этой простоте не было ни лести, ни подобострастия — лишь констатация факта, словно она видела доску целиком, а он — только свой угол.

— А что же шах?

— Шах тоже есть, — вздохнула Иманн, и этот вздох был похож на шелест ветра, пробегающего по пескам. — Правда, в нашем случае шах — женщина, королева. Мария Комнин, которая правит вместо Амальрика.

Она медленно направилась в сторону Нила, и её шаги едва слышно шуршали по остывающему песку, будто сама пустыня прислушивалась к её словам.

— Это всё ты узнала, обучаясь играть в шатрандж? — поинтересовался султан, пытаясь удержать в голосе привычную властность, но в нём уже сквозило изумление.

— Да, — Иманн слегка склонила голову, и в этом жесте мелькнула едва уловимая усмешка, не злая, но острая, как лезвие кинжала в бархатных ножнах. — Согласись, общее во всём этом что‑то есть. Ты был очень щедр ко мне, повелитель. На выделенные мне деньги я велела сшить себе несколько новых платьев. Надеюсь, тебе понравится, — она, улыбаясь, заглянула ему в глаза, и в этом взгляде было столько тепла и лукавства, что даже суровый воин на мгновение забыл о государственных делах. — Я для тебя старалась… А остальные деньги потратила на женскую болтовню. То там… то тут… — она неопределённо махнула рукой в сторону Каира, будто отметая как пустяк то, что для других было бы сокровищем. — Думаю, тебя мало беспокоит, кто сейчас является любовником Марии Комнин, но вот то, что почтовые голуби летают из Иерусалима не только в сторону Константинополя, но и Дамаска, для тебя должно быть интересно.

— Королева Мария ведёт переписку с Нур ад‑Дином? — изумлённо спросил султан, и в его голосе прозвучало то самое недоверие, которое рождается, когда рушится привычная картина мира.

— Ну… письма‑то приходят от Амальрика, повелитель, — Иманн не удержалась и позволила себе немного ехидства, лёгкой, почти невесомой насмешки, которая, однако, била точно в цель. — Твоё предубеждение против нас, женщин, не позволит эмиру даже взять в руки письмо, а не то чтоб ответить на него. Другое дело — мужчина, пусть и франк, и христианин.

Саладин пропустил её слова мимо ушей, не потому что не слышал, а потому что они терялись перед масштабом того, что она только что открыла. Он во все глаза смотрел на Иманн, будто видел её впервые — не как женщину, а как загадку, которую он обязан разгадать, даже если это разрушит его собственный мир.

— И всё это ты узнала…

— На базаре, — просто ответила она и закуталась в тёмное покрывало. После захода солнца пустыня, сбросив дневную ярость, становилась прохладной, и этот холод пробирался под тонкую ткань, напоминая о бренности человеческой жизни перед лицом вечных камней.

Впереди, в свете пылающих факелов, стали заметны очертания роскошной ладьи, в которой прибыла сюда Иманн, и толпа ожидающих султана воинов, застывших в почтительном молчании. Их тени метались по песку, как чёрные птицы, готовые взлететь по первому приказу.

— И ещё, Саладин, пока вокруг нас только пустыня и пирамиды… В шатрандже есть ещё пешки. Рух — ладья, как правило, мало обращает на них внимания, имея возможность передвигаться на любое количество полей в любом направлении. Но эти пешки… не так безобидны. Та из них, которая дойдёт до конца доски, становится ферзём, так что они не прочь побороться. И пишут письма. Угадай, куда летят почтовые голуби.

Саладин замер на месте, не сводя горящих глаз с Иманн. Их обступала темнота, плотная, как бархат, а на тёмно‑синем небосводе зажигались звёзды — холодные, равнодушные свидетели человеческих страстей. У него уже однажды было сходное ощущение нереальности — когда он говорил с Шахриром об Иманн в ту ночь, когда нашёл её. Ночь была такой же тёмной, так же сильно дул ветер, перегоняя песчаные барханы и засыпая миллиардами песчинок древние камни, будто сам мир пытался стереть следы прошлого.

— То, что ты сейчас говоришь, — хрипло начал он, но Иманн прервала его, легко и небрежно, как отмахивается от назойливой мухи:

— Досужие женские сплетни, — закончила она и поежилась на ветру. — Исфахан занята наследником и управлением гаремом. Ты давно отдалился от неё, а зря — она мудрая женщина. Тебе нужно говорить с ней, считаться с её мнением, потому что она, как правило, знает, что происходит в этой половине дворца. Исфахан твёрдой рукой управляет гаремом, а твой гарем, Саладин, это ещё одна доска, где ведётся своя партия. И не вздумай эту партию недооценивать! Чандра — мотылёк, вся в мыслях о тебе, господин, и ей просто некогда думать о чём‑то ещё. Но есть другие, которые, как и я, маясь от безделья, учатся играть в шатрандж. А смысл игры — убить короля. Как видишь, в твоё отсутствие я время даром не теряла, повелитель. А поведать о своих успехах мне захотелось тебе здесь, в пустыне, где бы нас никто не мог подслушать. Твой дворец просто переполнен желающими слушать, а потом говорить.

И так как Саладин, словно заворожённый, не сводил с неё глаз, Иманн продолжила:

— Что, Шахрир нашёл ответ, кто я такая? — поинтересовалась она, глядя на приближающихся к ним Аишу в сопровождении воина из охраны Саладина. Темнота, обступившая султана и Иманн, не позволяла охране наблюдать за ними на расстоянии, и они, рискуя навлечь гнев повелителя, решили подойти ближе. Их шаги по песку звучали как приговор.

— Ты приходишь сюда за этим? — пробормотал всё ещё не пришедший в себя после разговора с Иманн султан. — Найти ответ? Но так ли уж нужно его искать?! — Саладин посмотрел в сторону пирамид, чьи вершины терялись в звёздном небе, будто указывая путь к вечности. — Может, всё оставить как есть? Тебе и мне дана всего одна жизнь, и не всё ли равно, что было раньше. Кем бы ты ни была в прошлом, есть только настоящее. И от нас самих зависит будущее.

Иманн улыбнулась и подошла на шаг ближе, коснувшись его щеки рукой — лёгким, почти невесомым прикосновением, от которого у него перехватило дыхание.

— У нас не осталось времени, — внезапно заговорила она, и голос её стал твёрдым, как сталь, лишившись всякой игривости. — Нур ад‑Дин скоро умрёт.

Она резко развернулась и направилась к ожидающим их лодкам и охране, и её фигура, очерченная светом факелов, казалась силуэтом судьбы, уходящей во тьму.

— Нам надо уходить, повелитель. Здесь нельзя оставаться после захода солнца. Древние боги этого места не потерпят, если кто‑то нарушит их покой. А для тебя настаёт пора сирийских завоеваний, владыка. Только прошу тебя, не торопись. У Нур ад‑Дина есть наследник, кажется?

— Ас‑Салих, — машинально пробормотал султан, идя вслед за Иманн, словно привязанный невидимой нитью к её словам, к её шагам, к самой её сущности.

— Ты должен поддержать его и, если что, объявить себя его защитником, хотя бы на первое время. Это обеспечит тебе поддержку людей, так как многие верят в преемственность власти. Ну, по крайней мере, я так думаю, — вдруг лукаво улыбнулась она, повернувшись к нему, и в этой улыбке мелькнуло что‑то детское, почти озорное, но глаза оставались серьёзными, как у провидицы. — Но ты, повелитель вселенной, лучше меня знаешь, как тебе поступить, и не мне, неразумной женщине, давать тебе советы.

Саладин даже не улыбнулся, почувствовав сарказм. Его поразило отражение в её словах собственных мыслей — тех самых, которые он гнал от себя днём и которые настигали его в бессонные ночи. Но разве может женщина вообще иметь подобные рассуждения в своей голове? Разве может женщина, даже наделённая необычайным для своего пола умом, разбираться в политике, войне, наконец?! Нет, и ещё раз нет! Дом, дети, семейные заботы — удел женщины, и Саладин ничего плохого или обидного в этом не видел. Политика и война — удел мужчины.

— Только они всё равно взбунтуются, — Иманн взяла Саладина за руку, и это прикосновение было не просьбой, а утверждением, не мольбой, а союзом. — Часть подданных Нур ад‑Дина, — пояснила она, после того как мысли султана снова обратились к ней. — Они взбунтуются, и тебе опять придётся взять в руки меч. И чтобы навести порядок, тебе придётся вступить в Дамаск…

— Иманн! — резко остановил её Саладин и притянул к себе, и в этом движении было столько отчаяния и желания защитить её от собственных же слов, что воздух между ними на мгновение стал густым, как смола. — Не знаю, о чём ты сейчас говоришь, но Нур ад‑Дин ещё жив, правит Дамаском, и Ас‑Салиху ничего не угрожает!

Его губы были совсем близко, и Иманн чувствовала, что ей всё труднее и труднее сопротивляться искушению — искушению поверить, что этот мужчина может защитить её не только от врагов, но и от самой судьбы.

— Ему осталось жить совсем мало… Он уже мёртв… — неслышно выдохнула она, и эти слова повисли в воздухе, как проклятие, как приговор, который нельзя отменить.

— Что ты несёшь, женщина! — он оттолкнул Иманн от себя, и от неожиданности она оступилась и упала на песок, мягкий, но безжалостный, как сама жизнь.

— Ох, прости! — воскликнул султан и тут же поднял девушку на руки, тесно прижав к себе, словно пытаясь вернуть то мгновение, когда мир ещё был простым и понятным. — Прости, — повторил он, и в этом слове было столько боли и растерянности, что оно звучало как признание поражения перед чем‑то непостижимым. — Но то, что ты говоришь весь вечер, просто не укладывается у меня в голове.

— Уверена, ты толкнул меня специально, чтобы иметь повод обнять, не так ли, повелитель вселенной? — усмехнулась Иманн, удобно устроившись у него на руках, и в её голосе снова зазвучали те самые игривые нотки, которые сбивали его с толку больше, чем любые политические интриги.

Саладин так и не нашёл, что на это ответить. Он даже не спросил её, почему она говорит всё это. Почему именно сегодня она так много говорила о других: об Исфахан, о Чандре, о Нур ад‑Дине… Как она может что‑то знать о Нур ад‑Дине? Вопросы роились в его голове, как пчёлы в потревоженном улье, но ни один из них не смог пробиться сквозь завесу тайны, которую Иманн носила с собой, как второе платье — невидимое, но ощутимое каждым нервом.

ФАНТАЗИЯ ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


СОДЕРЖАНИЕ