Фантазия двадцать вторая Рукопись ДеШарэль часть пятая
ФАНТАЗИЯ ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ Рукопись ДеШарэль часть пятая
ФАНТАЗИЯ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ СОДЕРЖАНИЕ
ФАНТАЗИЯ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ СОДЕРЖАНИЕ
Свобода человека в современном мире
похожа на свободу человека, разгадывающего кроссворд:
теоретически, он может вписать любое слово,
но на самом деле он должен вписать только одно,
чтобы кроссворд решился.
Альберт Эйнштейн
22
Саладин нервничал. Он мерил шагами свои покои, и движения его были быстрыми, резкими, словно у загнанного в ловушку зверя, который не может найти выход. Каждый шаг отдавался в груди глухим эхом тревоги, а мысли метались, как тени в бурю, не находя опоры. Рядом с ним была самая прекрасная женщина на свете — и это само по себе уже было чудом, почти сном. Но то, что она делала или говорила, поначалу казалось лишённым всякого смысла, отдавало безумием, почти бредом. А потом вдруг оказывалось не бредом, а ясным, холодным видением всей политической ситуации в регионе — как будто она видела доску целиком, со всеми фигурами, даже теми, что прятались в тени. Как такое могло быть? Как женщина, запертая в гареме, могла знать, о чём думает королева Иерусалимского королевства, кому и что она пишет, какие письма летят из Иерусалима в Дамаск и обратно? Это противоречило всему, чему его учили, всему, что он считал незыблемым.
— Повелитель!
Саладин резко обернулся. На пороге его личных покоев стоял Шахрир. В его осанке, в сдержанном поклоне чувствовалась та особая собранность, которая бывает у человека, принёсшего весть, способную изменить ход истории.
— Простите, что позволил себе побеспокоить вас в столь неудобное время, но у меня срочное известие. Повелитель Дамаска, Нур ад‑Дин… Он мёртв.
— Что?! — Саладин застыл, словно время на мгновение остановилось, и в этой тишине прозвучало только биение его собственного сердца. Он смотрел на визиря, будто пытался прочесть в его лице опровержение, надежду на то, что это какая‑то чудовищная ошибка, дурной сон.
— Нур ад‑Дин Махмуд скончался в своём дворце, и власть перешла к его наследнику Ас‑Салиху — по крайней мере, формально. Но гонец говорит, что, когда он покидал Дамаск, по городу вовсю ходили слухи: далеко не все хотят признавать власть наследника. В городе зреет недовольство, шептались о заговорах, о том, что некоторые эмиры уже готовят свои отряды.
— Шайтан побери эту женщину! — воскликнул Саладин, и голос его прозвучал неожиданно громко в тихой комнате, будто раскат грома в ясную ночь.
— Повелитель? — Шахрир взглянул на господина с искренним недоумением, но тут странная, почти невозможная мысль закралась ему в голову. Сегодня повелитель был с Иманн на другой стороне Нила, возле древних гробниц. Они бесконечно долго о чём‑то говорили, оставаясь вдвоём на той стороне реки, и теперь эти слова, казавшиеся тогда странными, вдруг обрели зловещую ясность.
— Мы должны помочь наследнику получить власть, — спокойно произнёс Саладин, и в этом спокойствии чувствовалась не холодность, а твёрдость человека, принявшего решение, от которого зависит судьба многих.
Шахрир лишь удивлённо качнул лысой головой, но ничего не сказал. Он привык взвешивать каждое слово, особенно когда речь шла о власти и крови.
— Если такова воля повелителя. Возможно, сейчас самое время получить полную власть над Дамаском, свергнув Ас‑Салиха. Нур ад‑Дин перестал вам доверять, он стал готовиться к войне, и если бы смерть не вмешалась…
— Нет, Шахрир, — твёрдо перебил его Саладин, и в голосе его прозвучала сталь, не терпящая возражений. — Я слышал, что Нур ад‑Дин стал сомневаться во мне, и сейчас мы должны показать миру, что это были злые сплетни. Салах ад‑Дин был верен эмиру Дамаска при жизни и сохранил верность после смерти, поддержав его преемника Ас‑Салиха Исмаила.
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — лишь горькая ирония судьбы.
— Нур ад‑Дин, самый известный эмир из рода Зангидов, великий воин и правитель, непримиримый враг крестоносцев… Весь мир говорил о блестящей победе Нур ад‑Дина при Анабе, где был убит антиохийский князь Раймонд, после чего эмир огнём и мечом прошёл через всю Антиохийскую область! Борец за дело ислама… Разве мы могли быть не верны ему?! Но у тебя есть ещё что‑то, не так ли? Надеюсь, Амальрик жив?
Шахрир улыбнулся, оценив эту шутку — лёгкую, почти незаметную, но такую нужную в этот тяжёлый час.
— Король Амальрик жив, повелитель. Возможно, сейчас не время говорить о личных делах вашего покорного слуги, но…
— Я слушаю тебя, Шахрир, слушаю внимательно, как никогда.
— Иманн…
Плечи повелителя Египта окаменели, и в комнате будто стало холоднее, словно сквозняк пробрался сквозь щели в каменных стенах.
— Что с Иманн?
— Её положение в гареме… Оно вызывает вопросы и сплетни среди женщин, прислуги и евнухов. Она не наложница, не рабыня… Она выходит в город в сопровождении одного только раба и Айши‑хатун и играет в шатрандж с Насреддин‑эфенди.
— Играет в шатрандж с Насреддин‑эфенди? — Саладин уже не чувствовал сил изумляться, но это имя ударило по нему, как удар хлыста. О старом мудреце по Каиру ходили легенды: о его скверном характере, о неуживчивом нраве, о том, что он мог одним словом унизить самого знатного вельможу. Но при этом он считался лучшим игроком в шатрандж во всём Каире и садился за доску только с избранными. Чтобы старик взялся играть с женщиной, да ещё и учить её… В это Саладин просто не мог поверить.
— И тем не менее это так. Говорят, когда она появилась у него на пороге, он велел слуге выгнать её вон. Но женщина села на ступеньках его дома и сказала, что не уйдёт, пока Насреддин хотя бы не поговорит с ней.
— Иманн?!
— Да. Она просидела там несколько часов, не двигаясь, не жалуясь, не прося пощады. И в конце концов эфенди вышел к ней. О чём они говорили, никто не знает, но с тех пор он стал учить её играть в шатрандж каждый день.
— Ушам своим не верю! — Саладин громко расхохотался, и этот смех прозвучал странно в напряжённой тишине покоев — как всплеск света в тёмной комнате. Он смеялся не над Иманн, а над нелепостью самой ситуации, над тем, как она умела ломать любые преграды, даже те, что казались несокрушимыми. — Старик с любого языком кожу спустит, а уж его знания в области теологии и астрономии стоят семи мудрецов. И вдруг Иманн… Поистине, Шахрир, сегодня необыкновенный день. Но мы говорили о её положении в моём гареме. Что ты хотел этим сказать?
— Да… Меня беспокоят пересуды, которые вызывает само её присутствие. Люди шепчутся, строят догадки, и эти догадки могут стать оружием в руках врагов.
— Вот как? С каких это пор тебя беспокоят гаремные сплетни?
— Иманн — не просто женщина из гарема, повелитель, — тихо, но твёрдо произнёс Шахрир, и впервые в его голосе прозвучало что‑то личное, не служебное. — Я хотел бы попросить позволения повелителя жениться на этой женщине.
— Жениться… — Саладин подумал, что сегодня его уже ничто не сможет удивить, но эти слова ударили сильнее, чем известие о смерти эмира Дамаска. Он повторил их, словно пробуя на вкус, пытаясь понять, не ослышался ли он. — Ты хочешь сделать Иманн своей женой? — ещё раз произнёс он, будто надеясь, что смысл этих слов изменится, станет менее острым, менее опасным.
— Она покинет гарем, переедет в мой дворец… — начал Шахрир, но, заметив тяжёлый, почти ледяной взгляд Саладина, оборвал себя на полуслове. — Повелитель, я лишь хотел…
— Иманн останется во дворце, — жёстко ответил султан, и в этих словах прозвучала окончательность приговора, который не подлежит обжалованию.
Он отвернулся, чтобы Шахрир не увидел того, что мелькнуло в его глазах, — не гнева, не властности, а чего‑то гораздо более глубокого и болезненного.
— Ты сам не понимаешь, о чём просишь, Шахрир, — тихо добавил повелитель, уже не глядя на визиря, и в этом шёпоте прозвучала такая усталость, будто на его плечи только что легла тяжесть целого мира.
***
Кубок с глухим стуком пролетел по полированному мрамору, врезался в резную стену и рухнул на пол, рассыпавшись на осколки, словно хрупкая надежда. За ним последовал второй — такой же стремительный, такой же беззащитный перед яростью повелителя. Шахрир никогда прежде не видел египетского эмира в подобном гневе: это была не холодная, расчётливая ярость полководца перед битвой, а обжигающая, почти животная боль, смешанная с бессильной злобой, которая искала выхода и не находила.
Саладин мерил шагами залу, заложив руки за спину, будто пытался удержать самого себя, не дать ярости разорвать его изнутри. Подушки, попадавшиеся под ноги, отлетали в стороны, как беспомощные свидетели его смятения. Каждый его шаг отдавался эхом в высоких сводах, и этот звук был похож на раскаты грома перед бурей.
— Как, во имя Аллаха! — прорычал Саладин, и голос его, обычно сдержанный и властный, теперь звучал так, будто сам воздух вокруг него дрожал от напряжения. — Как женщина может исчезнуть с лица земли в густонаселённом городе?! Неужели одиноко идущая женщина не привлекла ничьего внимания?! Опросите людей! Назначьте вознаграждение! Пусть каждый, кто хоть что‑то видел, будет доставлен ко мне! Иманн должна быть найдена! Должна!
Он снова схватил письмо, словно в этих строках таился ответ, который он упустил, будто если прочесть их ещё раз, они раскроют ему тайну исчезновения. И он читал, впиваясь взглядом в каждую букву, как утопающий цепляется за соломинку:
«Саладин,
Когда перед твоим взором окажутся эти строки, я уже покину дворец. Не гневайся, повелитель вселенной! Как и предписывает закон, ты дал путнику еду, воду, кров. И я благодарю тебя за это, но я должна уйти.
Не казни воинов твоей охраны — они не могли бы меня задержать, даже если бы знали, каким путём я пройду. Вчера, на том берегу Нила, я простилась с тобой, потому что у моей жизни есть цель. Я должна найти Камень. Возможно, ты уже слышал о нём…
Я вижу твою улыбку, Саладин, так как знаю, что о камне упоминал Шахрир. Полагаю, он даже назвал его камнем Иблиса, а меня — джинном, его повелителем. Но ты касался меня, говорил со мной — я человек, и во мне нет зла… По крайней мере, я в это верю.
Я всё ещё многого не помню. Но знаю, что однажды, очень давно, я оступилась и упала, но мне помогли подняться. Сейчас надо идти.
Я обещаю тебе, что твой путь будет долог и труден, он будет наполнен горькими потерями, но и яркими победами. Ты добьёшься желаемого, и мы ещё встретимся, Саладин!
Названная тобой — Иманн».
— Приведите Аишу! — рявкнул Саладин, скомкав в руке пергамент так, что пальцы побелели от напряжения. Бумага захрустела, как сухая кость, и в этом звуке прозвучала вся его беспомощность. — Будь всё проклято! Как она могла уйти?! Что ты стоишь, Шахрир?!
— Мой повелитель, объявлен розыск, назначено большое вознаграждение, но прошла уже половина ночи, — спокойно, но с оттенком горечи произнёс великий визирь. — Думаю, нам надо смириться с тем, что Иманн исчезла.
— Но почему, Шахрир?! — Саладин резко повернулся к нему, и в его глазах пылал огонь, который грозил сжечь всё вокруг. — Почему она ушла?! А если она попала в беду?! Похищена? Убита?! Одна, ночью, в таком городе, как Каир…
Шахрир тяжело вздохнул — этот вздох был похож на шелест песка, засыпающего старые следы.
— Повелитель, мы нашли её в пустыне, лежащей без сознания на песке… Не думаю, что с ней может что‑то случиться в Каире. Она жила здесь, подчиняясь нашим законам и традициям, но разве мы узнали, кто её отец? Откуда была её мать? Иманн проводила вечера на том берегу Нила. Она оставляла евнухов и служанок возле ладьи, а сама уходила одна в пустыню. Что она там делала?
— Но они не спускали с неё глаз! — слегка растерянно пробормотал султан, будто цепляясь за эту мысль, как за последнюю опору. — Она всегда была на виду… Просто смотрела на пирамиды.
В этот момент дверь тихо приоткрылась, и в покои робко вошла Аиша. Её плечи были опущены, а глаза полны слёз, которые она тщетно пыталась сдержать.
— Как она могла уйти, калфа? — накинулся на неё Саладин, и его голос, только что грохотавший, как гром, вдруг стал резким, как удар хлыста. — Как она вообще могла покинуть дворец так, чтобы никто этого не видел?
— Я не знаю, повелитель, — прошептала Аиша, и голос её дрожал, как пламя свечи на ветру. — После того как Иманн вернулась с прогулки, она сказала, что вы захотите её вскоре увидеть и что она должна подготовиться, а мне следует оставить её одну…
Из её глаз потекли слёзы, тяжёлые, горячие, оставлявшие на щеках влажные дорожки.
— Она сказала, что я захочу её увидеть? — повторил Саладин, будто эти слова были ключом к какой‑то неведомой двери.
— Да, она так сказала… — Аиша всхлипнула, не в силах сдержать рыдания.
Салах‑ад‑Дин уже не просто сердился — он был в ярости, и эта ярость обрушилась на бедную калфу, хотя она была лишь безвольным звеном в цепи событий.
— Чандрой?! Разве я кому‑то сказал, что собираюсь провести этот вечер с Чандрой или какой‑то другой женщиной? Разве я дал какие‑то распоряжения?
— Нет… Но… госпожа Исфахан, она подумала… — залепетала Аиша, не в состоянии даже взглянуть в глаза повелителю.
— Аиша! Что было потом? После того, как ты сказала ей, что я с Чандрой, — султан постарался взять себя в руки, стиснув зубы так, что на скулах заиграли жёсткие желваки. Он понимал, что не калфа дала такое распоряжение, но именно она стояла сейчас перед ним, и именно на неё обрушивалась вся тяжесть его отчаяния.
— Ничего. Она улыбнулась. Просто улыбнулась и ответила, что это не так. Я решила, что Иманн придумывает… Ну, после того как вы были столь добры к ней… Девушка понадеялась, что значит для вас что‑то… Я подумала…
Сулейман схватил её за плечи и тряхнул, как тряпичную куклу, и в этом жесте не было ни жестокости, ни желания причинить боль — только отчаянная попытка вытрясти из неё правду, которую он не мог найти сам.
— Меня не интересует, что ты подумала! Что? Что было потом?!
За всё время, проведённое в гареме, Аиша впервые видела повелителя в таком гневе. И дело было даже не в том, что от его железной хватки у неё останутся синяки на плечах — боль пройдёт. Она видела почти безумие в его чёрных глазах, в этой смеси ярости и отчаяния, которая пугала больше любых угроз.
— Я ушла, повелитель. Иманн просила оставить её одну, и я ушла, — прошептала она, опустив голову, будто надеясь спрятаться от этого гнева, стать невидимой. — Если Иманн говорит что‑то, мы подчиняемся… — шёпотом закончила она. — Никто из девушек не спорил с ней.
— И ты ушла… — почти беззвучно повторил Саладин. Он отпустил плечи женщины, и его руки безвольно повисли, как плети, лишившись всей своей силы. Вся ярость, вся энергия, которая только что кипела в нём, вдруг ушла, оставив после себя лишь пустоту и холод. — Ладно, Аиша, иди.
Девушка почти бегом устремилась прочь из покоев повелителя, словно за ней гнались все демоны пустыни. Но султан уже забыл о ней — она стала лишь тенью, мелькнувшей в его буре.
— Она сказала, что я позову её… — проговорил Саладин, ни к кому конкретно не обращаясь, и эти слова прозвучали в тишине, как признание поражения.
— А вы собирались, повелитель? — тихо спросил Шахрир, стоя в полумраке комнаты, словно боясь нарушить хрупкое равновесие, которое сейчас висело на волоске.
— Да. Собирался, — так же тихо ответил Саладин, и в этом признании было столько горечи, что она могла бы отравить целый город.
— Иди, Шахрир, оставь меня. Как ты понимаешь, вопрос с Иманн разрешился сам собой.
Визирь поклонился и направился к двери, его шаги были почти неслышны на каменных плитах.
— И ещё, Шахрир… — остановил его султан уже у самого порога.
— Да, повелитель?
— Мы выходим в Дамаск!