Фантазия СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ. ПАРТИЯ В ШАТРАНЖ
Фантазия сорок четвертая
ПАРТИЯ В ШАТРАНЖ
44
«…И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел. И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания" .
Я всё ещё чувствовала на пальцах липкую прохладу остывшего чая — и это было почти спасением: простая, земная деталь, за которую можно было уцепиться, чтобы не улететь в тот тёмный вихрь, куда тянули слова Габриеля. Я машинально стёрла капли с запястья, как делала тысячу раз, когда мама сердилась из‑за моей неловкости и ворчала: «Елена, ну хоть чашку-то удержи!» Тогда это казалось самой большой бедой на свете. А теперь… теперь чашка была пустяком.
— Тебе не обязательно верить мне на слово, — он чуть отступил, будто нарочно ослабил натиск, давая мне пространство, чтобы не сорваться в крик. — Вообще не обязательно. Поговори со своими спутниками, спроси, что на самом деле держит их рядом с тобой. Но всё это не так важно по сравнению с одним фактом, на который ты почему‑то не смотришь. Твой странный брак. Найди своего мужа, Елена.
Габриель забрал у меня из рук остывший чай, и взяв другую чашку заново наполнил ее.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается до крошечной, болезненной точки. Взгляд Габриеля при этих словах стал острым, как лезвие кинжала — таким, что режет не кожу, а саму уверенность в том, что ты хоть что-то понимаешь в своей жизни.
— Если ты не сделаешь этого как можно скорее, это может стоить тебе жизни. Не просто изгнания из Рая.
— Жизни? — я и правда вела себя последние полчаса как безумная, но остановиться уже не могла, слова сами рвались наружу. — Что сделать?!
— Жизни, Елена, — спокойно повторил Франческо Габриэль ДеллаСкала, не сводя с меня пристального взгляда, будто хотел разглядеть, в какой именно миг из меня уйдёт надежда.
Я поперхнулась, и чай выплеснулся на платье — горячий, резкий, он ударил по коже, как пощёчина, и на секунду вернул меня в реальность. И тут же в голове всплыл мамин голос, тихий, но упрямый: «Держи спину ровно, Елена. Даже если земля уходит из-под ног, держи спину ровно». Я расправила плечи, будто она стояла рядом и смотрела на меня строго, чуть приподняв бровь.
— Меня уже изгнали из Рая!
— Именно поэтому ставки стали выше, — его голос звучал ровно, почти буднично, и от этой будничности становилось страшнее всего: будто он привык раздавать такие вести, как распоряжения к ужину.
— Ты говоришь правду? — я с трудом сглотнула комок в горле, а перед глазами вспыхнула мозаика витража в соборе Шарэли: рыцарь, стоящий спиной к зрителю, и женщина в зелёном платье. И история Бланш. Я и сама пришла к похожим выводам, гоня их прочь, потому что они казались безумием. Но услышать это от князя ДеллаСкала было всё равно что получить удар в грудь.
«Это неправда, — мелькнуло у меня в голове, как детская молитва: повторять, пока не станет легче. — Это какая-то злая шутка. Он просто хочет вывести меня из равновесия». Но голос внутри тут же возразил: «А если нет? Если всё это — правда, и ты просто слишком долго закрывала глаза?»
— Я расскажу тебе одну историю. Можешь считать её легендой. Или сказкой — сейчас это не важно.
Он сделал паузу, словно позволял словам осесть в воздухе, чтобы я успела почувствовать их вес.
— Когда‑то из короны Люцифера выпал камень. И этот камень обладал… скажем так, большим функционалом. Более того, он был наполовину живым. Живая сущность сбежала, а камень раскололся на три части: сама сущность и два осколка. Чтобы найти их, собралась группа людей, назвавшая себя воинством святого Михаила. Но люди есть люди: даже Вавилонскую башню не смогли достроить из‑за споров, что уж говорить о поисках силы, способной менять саму вечность.
Я слушала, и в голове звенело, будто кто-то бил в маленький, пронзительный колокольчик, не давая ни на секунду забыть, что всё это происходит со мной.
— Со временем группа разделилась на две. Для простоты назовём их Князьями Света и Князьями Истины. Причина раскола — несогласие о том, стоит ли использовать мощь камня, когда он будет найден. Одни хотели вернуть его в корону Бога, полагая, что смертный не должен быть равен Ему, а человечество, совершив грехопадение, должно рассчитывать только на себя. Другие верили, что смогут применить эту силу, чтобы создать мир без боли, болезней и печали — оградить людей от бед.
Я слушала, и в голове звенело, будто кто-то бил в маленький, пронзительный колокольчик, не давая ни на секунду забыть, что всё это происходит со мной.
Когда он заговорил про жертву и про то, что кровь живой сущности должна пролиться на осколки, я вдруг вспомнила, как в детстве боялась темноты в коридоре старого дома: казалось, что из теней вот-вот высунется рука и схватит меня за лодыжку. Тогда я шептала себе: «Это просто тени. Просто тени». Теперь я хотела бы снова поверить в такую простую ложь.
— Ты хочешь убедить меня, что я и есть эта сбежавшая живая сущность камня? Не слишком ли это, Габриэль?
— Я не утверждаю этого. Это лишь предположение. Слишком много совпадений. Я уже советовал тебе приглядеться к своим спутникам. А что, если они думают так же, как я? Что ты — та самая живая сущность. Сейчас у тебя есть ты сама и один осколок — в твоём ожерелье. Осталось найти второй. Взять тебя в жёны — и рецепт всемогущества готов. Чья это была шутка ада или небес, я не знаю. Но брак с живой сущностью — обязательное условие.
Я плохо понимала, смеётся он надо мной или говорит серьёзно. В его голосе не было насмешки, но и тепла не было — только холодная уверенность, от которой хотелось обхватить себя руками и сжаться в маленький твёрдый комок.
— Допустим, всё так и есть. Но как я узнаю, кто из множества мужчин на планете окажется моим Защитником? — спросила я после минутной паузы, старательно выравнивая голос, чтобы он не дрожал.
— Я не могу дать тебе этот ответ, — он чуть наклонил голову, и его синие глаза стали похожи на два кусочка льда, в которых можно было увидеть собственное отражение — бледное, испуганное, чужое. — Если я скажу, что этот человек — я, ты вряд ли мне поверишь. — Но знаешь… я бы хотел, чтобы ты поверила, - добавил он,- даже если весь мир решит, что ты должна упасть, я не дам тебе упасть.
От этих слов у меня вдруг перехватило дыхание — не от ужаса, а от чего-то совсем другого, тёплого и острого одновременно. Я не знала, как на это ответить. Хотелось одновременно отступить и шагнуть ближе.
Рука сама потянулась к шее, но я одёрнула её, не позволив коснуться ожерелья. Все думали, что этот негранёный камень с отколотыми краями — просто изумруд из короны Люцифера. Но «живая часть» камня — я?
В памяти вдруг всплыл один вечер, когда мама, постукивая пальцем по столу и говорила мне: «В каждой загадке есть крючок, Елена. Маленькая зацепка, за которую ты можешь потянуть. И если потянешь правильно, вся история распутается». Тогда я кивала, не понимая толком, о чём речь. А теперь мне казалось, что этот крючок — моё ожерелье, мой герб, мой странный брак.
— Это были не его руки, — прошептала я почти беззвучно, будто если произнести это громко, оно станет неправдой. — Или я просто отчаянно хочу, чтобы это были не его руки.
— Кто они, Князья Света? — прервала я затянувшееся молчание, потому что тишина давила сильнее любых слов.
Дальше всё шло как в дурном сне: он говорил про ордена, про тайники, про соблазн власти, а я цеплялась за мелкие, привычные вещи: запах воска в комнате, тяжесть кольца на пальце, шершавость ткани платья. Они были моими якорями.
Когда Габриель назвал себя Князем Света, я едва удержалась, чтобы не рассмеяться. Смех застрял в горле и превратился в сухой, горький кашель. «Князь Света… — пронеслось у меня в голове. — А я-то думала, что он просто сосед, который иногда приносит мне свежие булочки из пекарни на углу». В тот момент эта мысль показалась мне самой нелепой и самой спасительной.
— Только вчера ты не показался мне человеком, готовым отдать камень архангелу Михаилу. Скорее наоборот.
— Я не книжный герой, Елена. Искушение было слишком велико. Это был всего лишь танец.
Он даже не пытался оправдываться. Его синие глаза почти гипнотизировали, и мне казалось, что если я моргну, то пропущу что-то важное.
— Я говорю не о танце, а о том, что было после. О том, как ты притащил меня к тому портрету.
На секунду мне показалось, что он хочет сказать что‑то важное, открыть ту самую дверь, за которой прячется вся правда. Но он лишь качнул головой.
— Это был не я, — только и всего.
— Я — ключ к камню или к короне? — спросила я, стараясь отогнать наваждение, которое тянуло меня вниз, в тёмную воду непонимания.
— Легенда гласит, что только двое, став одним, получат доступ к ключу и замку. К камню и к Короне.
— Двое, став одним? Что это значит?
— Твой избранник и ты. По христианской традиции два человека в браке становятся одним. Жена следует за мужем. Мужчина — лишь часть целого без женщины, а женщина — без мужчины. А ключ появится в доме с ожерельем на мече.
— В доме с ожерельем на мече?
Я вспомнила наш фамильный герб: тёмно‑синий фон, двуручный меч, воткнутый в камень, а на перекрёстке рукояти и клинка — ожерелье. «Во мне дыхание вечности». Мы все смотрели на него сотни раз, и никто не видел в этом ничего, кроме красивой символики. А теперь это выглядело как подсказка, небрежно оставленная на видном месте.
И тут в голове прозвучал голос мамы: «Маленькая зацепка. Тяни за неё».
Кусочек информации здесь, обрывок фразы там… Габриель явно не рассказал мне всего, что знал. А сколько он не знал — и подавно.
Перед моими глазами стояли два разных человека — вчерашний и сегодняшний. Если бы только я была вчера трезвой! Впервые мне пришла в голову мысль, что, возможно, это и правда были два разных человека.
— Расскажи мне о Князьях Света, Габриель, — попросила я, чувствуя, что если сейчас не узнаю хоть что-то ещё, то просто сойду с ума от недосказанности.
Он помолчал, будто взвешивая, сколько можно открыть, не сломав хрупкое равновесие между правдой и тайной.
«Ложь. Откровенная ложь», — пронеслось у меня в голове. Он сводит всё к небольшой группке единомышленников, которые придумали пару паролей и играют в шахматы в темноте. Но разве в этом нет опасности? Разве никто не пострадал? Де Норваль… Один человек точно погиб. А иконостас, поведение Второго Габриеля, моё таинственное венчание…
— Для тебя это шутка, Елена?
— Партия в шатрандж, — ответила я твёрже, чем чувствовала себя на самом деле. — Ты сам велел мне научиться играть. Но как я могу, если никто не объясняет даже элементарных правил? Что я могу противопоставить опытным игрокам, готовым «съесть» королеву? Ведь именно так заканчивается партия: противник съедает королеву и ставит мат королю.
— Я рассказал тебе достаточно. Ты не ждёшь же, что Змей расскажет Еве всё, включая будущее изгнание из Рая, не так ли? — он усмехнулся, и на мгновение мне показалось, что он наклонится и поцелует меня. От этой мысли у меня перехватило дыхание.
— Змей дал Еве яблоко, — упорствовала я, цепляясь за эту простую, понятную историю, где хотя бы роли были ясны.
— Я тоже многое рассказал тебе. Но выводы ты должна сделать сама.
Неужели я совсем недавно считала его мягким и заботливым? А его ледяные глаза — добрыми?
— Ты… ты правда отрубишь мне голову? — прошептала я, преграждая ему путь, и с трудом сглотнула. Один Бог знает, чего я ждала: клятвы в вечной любви, несмотря на мой отказ, или холодного, беспощадного «да», которое расставит всё по местам и разведёт нас по разные стороны барьера.
Габриель тихо рассмеялся. Я чувствовала его дыхание и боялась вздохнуть.
— Ты замужем, Елена. Мой совет: постарайся как можно быстрее узнать, кто он. Кто стоял рядом с тобой в полутёмной церкви.
— Ты не ответил мне! — голос сорвался, и я вдруг почувствовала, как по позвоночнику бегут мурашки, холодные и острые, как иголки.
— Ты не вышла за меня замуж, а значит, мой ответ будет лишь из области предположений, — он улыбнулся, ничего больше не добавив, и направился к выходу.
У самой двери он остановился и произнёс ровно, будто перечислял бытовые мелочи:
— Дворец в полном твоём распоряжении, Елена. Твою обувь доставили, домочадцам передали, что с тобой всё в порядке. Чувствуй себя как дома.
Архангел Гавриил медленно взял мою руку и поднес к губам, п потом быстрым шагом покинул комнату, оставив меня наедине с тишиной, которая вдруг стала слишком громкой — она звенела, как натянутая струна, готовая лопнуть.
Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как пол будто уходит из-под ног. «Хватит. Держи спину ровно», приказала я себе.
Наконец я тихо пробормотала, скорее себе, чем кому-то ещё:
— Кто бы мог подумать… Что мой близкий, слегка простоватый, как мне казалось, сосед окажется странным и загадочным князем ДеллаСкала, Чудны дела твои, Господи. НО откуда он знает про тёмную церковь?!!
Я осталась одна в комнате, и тишина вдруг сделалась такой плотной, что в ней можно было утонуть. Пальцы всё ещё помнили касание губГабриеля. Но теперь к этим ощущениям примешивалось что-то совсем иное: те самые его слова, от которых внутри всё дрожало, будто натянутая струна.
«Если я скажу, что этот человек — я, ты вряд ли мне поверишь. Но знаешь… я бы хотел, чтобы ты поверила…»
Я обхватила себя руками, будто могла удержать в себе эту мысль, не дать ей разлететься на тысячу пугающих осколков. И тут в голове щёлкнуло — так резко, что я даже вздрогнула.
Я вспомнила ту ночь: дрожащий свет свечей, запах ладана, который казался почти удушающим, и фигуру рядом — высокую, неподвижную.
«Ты замужем, Елена. Мой совет: постарайся как можно быстрее узнать, кто он. Кто стоял рядом с тобой в полутёмной церкви».
Он не сказал «найди своего мужа», он сказал «узнай, кто он». Будто знал, что я уже знаю, но просто не хочу видеть.
В груди стало тесно, воздух будто сгустился, и каждый вдох давался с трудом. Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Снаружи город жил своей обычной жизнью: где-то звенел колокольчик, вдалеке слышался смех. Всё было так привычно, так обыденно… и от этого становилось только страшнее. Потому что моя собственная жизнь, оказывается, давно шла по другому сценарию, и я просто не замечала ни одной подсказки.
И тут меня пронзила ещё одна мысль — такая простая, что я едва не рассмеялась от собственной слепоты.
Габриель знал про тёмную церковь. Не просто знал, а говорил о ней так, будто сам там стоял. Кто ещё мог об этом знать, кроме того, кто был там?
Пальцы сами потянулись к ожерелью, и на этот раз я не одёрнула руку. Камень под пальцами был тёплым, странно живым, будто откликался на мои мысли. И в этот миг я вдруг поняла: дело не в том, что я — живая сущность камня. Дело в том, что моя судьба связана с этой легендой, с этим камнем, с этим браком.
Сердце билось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать. Хотелось кричать, хотелось бежать, хотелось, чтобы кто-нибудь пришёл и сказал: «Это всё ошибка, ты просто устала, тебе показалось». Но я знала, что не показалось.
Я снова вспомнила его взгляд — тот самый, в котором можно было увидеть собственное отражение: бледное, испуганное, чужое. И вдруг поняла: в этом отражении он видел не просто меня. Он видел ту, с которой уже связал свою судьбу.
«Даже если весь мир решит, что ты должна упасть, я не дам тебе упасть». Как же мне хотелось, чтоб это было правдой.
Тишина в комнате больше не звенела — она давила, как тяжёлый плащ, накинутый на плечи. И в этой тишине я вдруг услышала собственный голос, тихий, но твёрдый:
— Если это правда… если это всё правда, тогда у меня нет выбора. Я должна посмотреть ему в глаза и спросить прямо. Без намёков, без легенд, без метафор. «Это был ты, Габриель? Ты стоял рядом со мной в той церкви?»
И если он скажет «да»… что я тогда сделаю?
Я встала, расправила плечи — так, как учила мама, — и подошла к двери. Рука легла на холодную ручку, и на секунду мне показалось, что за этой дверью меня ждёт не просто коридор дворца, а новая жизнь. Или новая ловушка.