Фантазия СОРОК ПЯТАЯ. РУКОПИСЬ ДЕ ШАРЕЛЬ
45
Рукопись де Шарэль. 5
Антуан де Шарэль въехал в Иерусалим через величественные Дамасские ворота — словно переступил порог иного мира, где время текло не так, как в привычных землях. Ворота, обращённые на север, будто хранили в себе дыхание веков: их камни помнили ещё времена Второго храма, библейские предания и шаги пророков. Отсюда начиналась дорога на Дамаск — путь, который Антуан проделывал столько раз, что уже не мог сказать, где кончалась память и начиналась привычка.
Перед ним двигалась большая группа хорошо охраняемых путников — люди, способные позволить себе все мыслимые удобства в путешествии и нанять столько стражи, чтобы эти удобства никто не посмел нарушить. Но Антуан ехал отдельно, намеренно отстав от пышной свиты: ему хотелось вновь почувствовать этот город не как пункт назначения, а как живое существо, которое нужно узнавать заново при каждой встрече.
Сердце графа забилось быстрее, едва он миновал ворота. Он не был здесь два года — срок, который в обыденной жизни казался пустяком, но здесь, в Святой земле, растягивался в целую вечность. Антуан усмехнулся этой мысли: даже у вечности есть конец. Он провёл в этих краях более двадцати лет. Пару раз наведывался домой, в Лангедок, и каждый раз, проведя пару месяцев в родном замке, ощущал, как тоска по этим местам сжимает грудь, словно невидимая рука. Зачем его так неумолимо тянуло сюда, отрывая от семьи, от титула, от обязанностей главы рода? Что он оставил здесь, в краю, который когда-то казался чужим?
А теперь он не был чужим. Антуан родился за много миль от этих берегов, но с годами чувство принадлежности к этим землям стало глубже, чем память о далёком детстве. Он ощущал себя скорее местным жителем, чем франком с далёких северных земель, которые постепенно превращались в бледные, почти неузнаваемые воспоминания.
Он спешился у первых же узких улочек старого города и медленно повёл коня под уздцы, позволяя себе впитывать каждую деталь: запах горячего камня, смешанный с ароматом пряностей и дыма костров; крики торговцев, перекрывающие друг друга; шёпот женщин под тёмными покрывалами; скрип повозок и цокот копыт по булыжникам. Город, избранный Господом в качестве оплота монотеизма, город, где философы и пророки проповедовали миру вечные законы морали и братской любви, теперь жил своей повседневной жизнью — шумной, пёстрой, беспощадной и бесконечно притягательной.
Антуан двигался в сторону Храмовой горы. Там он надеялся встретить немногих оставшихся в живых боевых товарищей, с которыми когда-то делил и хлеб, и опасность, и мгновения, когда жизнь казалась особенно яркой именно потому, что могла оборваться в любой миг. А ещё он надеялся узнать хоть что-нибудь о Бланш — графине де Шарэль, чьё имя теперь отзывалось в его душе не столько болью, сколько тихим, настойчивым вопросом, на который он всё ещё не нашёл ответа.
Городская толчея вынудила его идти пешком. Ведя коня, он с трудом пробирался сквозь разношёрстную толпу: паломники в грубых плащах, купцы с цепким взглядом, мальчишки, шныряющие между взрослыми, словно юркие тени. Наконец он свернул на малолюдную улочку, зажатую между глухими стенами домов, и вдруг словно перенёсся на много лет назад — в те времена, когда город ещё принадлежал сарацинам и жизнь здесь текла по иным законам.
Ему привиделись укутанные в тёмные покрывала женщины, величественно и степенно ступающие по этим узким улочкам, и мужчины, славившие Аллаха на своём древнем, немного напевном языке. Он вспомнил жар, поднимающийся от раскалённых солнцем камней, который заставлял всех искать укрытия в каменных домах, глухих стенами обращённых к улице. Вспомнил и ту особую тишину, которая наступала в полдень, когда даже ветер будто замирал, прислушиваясь к дыханию города.
Но эта тишина была лишь миражом. Внезапно её разорвали резкие звуки: лязг мечей и крики раненых. Они донеслись откуда-то совсем рядом, из переулка, скрытого от глаз высокой стеной. Не раздумывая ни секунды, Антуан бросил поводья конюху, выхватил меч и бросился на звук.
Повернув за угол, он ворвался прямо в самую гущу схватки. Первое, что бросилось ему в глаза, — перевёрнутый паланкин и женщина, прижавшаяся к каменной стене дома. Она не кричала, не звала на помощь — только смотрела огромными, полными ужаса глазами на нескольких мужчин, по виду франков, которые отчаянно пытались её защитить. Их было всего четверо, а нападавших — не меньше семи. Лица врагов скрывали лёгкие ткани, оставлявшие открытыми лишь глаза, горящие холодной, расчётливой злобой. Они с ожесточением пытались прорваться к женщине, и с каждым мгновением силы защитников таяли. Один из них уже лежал на камнях, другой отступал, прижимая руку к кровоточащей ране, третий едва удерживал клинок, хотя его движения становились всё медленнее.
Антуан не колебался. Он бросился в бой не потому, что эти люди были его соотечественниками, и не потому, что верил в рыцарский долг, а потому, что не мог вынести зрелища, как меньшинство, защищая беззащитную, гибнет под натиском превосходящих сил. Его клинок вошёл в ритм схватки мгновенно, будто и не было этих двух лет мирной жизни — только сталь, движение и холодный расчёт.
Граф де Шарэль прошёл хорошую школу в Цитадели, и соперники, сколь бы искусны они ни были, не могли сравниться с ним в боевом мастерстве. Это он понял сразу, едва вступил в схватку. Его удары были точны, движения — выверенны, а взгляд успевал замечать малейшие слабости противника. И постепенно чаша весов начала склоняться в сторону обороняющихся. А вскоре на дальнем конце улицы показалась дневная стража: заслышав шум битвы, они спешили на подмогу. Этого оказалось достаточно: нападавшие, поняв, что преимущество утрачено, поспешно отступили, оставив на каменных плитах своих убитых и, к ужасу Антуана, молниеносно добив собственных раненых, чтобы те не выдали их имён.
Опустив меч, Антуан оглядел недавнее поле битвы. Вокруг были только раненые из числа защитников женщины и мёртвые из числа нападавших. Кто бы они ни были, задать им вопросы уже не получится.
— Де Шарэль! — услышал он позади себя чей-то окрик и резко обернулся. — Де Шарэль! Живой! А мы уже решили, что Святая земля забрала и твою душу…
Перед ним стоял крупный рыцарь в боевом облачении — один из тех, кто защищал женщину. Широкая улыбка озаряла его лицо, а огромная ручища уже сжимала Антуана в крепких объятиях.
— Готфрид! — Антуан радостно ответил на приветствие, наконец узнав старого боевого друга. — Я и не надеялся отыскать тебя так скоро! Если вообще надеялся! Последний раз я видел тебя у полуразрушенной стены, залитой кровью! С тех пор прошли годы! Как я рад тебя видеть!
— Да… Сражение, скажу я тебе, было то ещё. Моя правая рука так и осталась тогда под стеной, до сих пор не пойму, как выжил. — Готфрид де Сен-Клер махнул правой рукой, и Антуан только теперь заметил, что вместо кисти на ней была металлическая перчатка. — Видимо, Господь решил, что я ещё должен послужить Ему.
— Что здесь произошло? — спросил Антуан, переводя взгляд на женщину, которая, казалось, понемногу приходила в себя. — С вами всё в порядке, сударыня?
— Да, благодарю вас, месье! Ваша помощь была как нельзя кстати, — произнесла женщина, слегка склонив голову в знак признательности.
Она была прекрасна. Чёрные, как воронье крыло, волосы, уложенные в замысловатую причёску, оставались непокрытыми, несмотря на жару, и позволяли любоваться огромным изумрудом, сверкавшим над высоким лбом. Дорогое платье облегало изящную фигуру, подчёркивая тонкую талию и гордую осанку. В руках она держала лёгкую накидку — тот самый шарф, которым женщины жарких стран обычно прикрывали голову и лицо от палящего солнца.
Её тёмные, блестящие глаза быстро скользнули по Антуану, задержались на его тяжёлом двуручном мече, потом перешли на раненых защитников, которым помогали их боевые товарищи, и наконец остановились на телах убитых противников. Это был взгляд женщины не просто умной, а проницательной — такой, что, казалось, видела не только то, что лежало на поверхности, но и то, что пряталось в глубине чужих душ. Взгляд, холодный, как лёд на вершинах Пиренеев, и в то же время обжигающе живой. На вид ей было не больше тридцати пяти лет, хотя, как знал Антуан, у неё уже была взрослая дочь.
Он заметил, как напрягся Готфрид, будто хотел что-то сказать, но сдержался.
— Ваше… — начал он, запнулся на мгновение, а потом произнёс: — С вашей светлостью всё в порядке?
— О, месье граф, — проговорила женщина, накидывая на голову шарф с той небрежной грацией, которая даётся только годами воспитания и уверенности в собственной власти, — думаю, месье рыцарь, так кстати пришедший нам на помощь, заслуживает того, чтобы знать правду.
Антуан вопросительно взглянул на де Сен-Клера, и тот, тяжело вздохнув, произнёс:
— Позвольте представить вам, ваше величество, моего старого боевого товарища, с которым мы ещё мальчишками, двадцать лет назад, пришли в эту землю, — графа де Шарэля!
Антуан замер на мгновение, осознавая услышанное, а затем машинально склонился в низком поклоне перед королевой — Марией Комнин, супругой короля Иерусалима Амальрика I. Совсем недавно он обсуждал её с Великим Магистром Ордена, и вот теперь судьба свела их на узких улочках древнего города. При иных обстоятельствах эту встречу можно было бы назвать романтической: отважный воин и прекрасная королева. Но тревога, застывшая в глазах Готфрида, сводила на нет всю поэзию момента.
— Ваше величество! — учтиво произнёс Антуан, поднимая глаза и встречая холодный, изучающий взгляд королевы.
— Месье граф, — поприветствовала его Мария лёгким кивком головы, и по её губам скользнула едва заметная улыбка. — Ваш путь очень кстати пролегал вблизи нашего.
Она взмахнула рукой, указывая на стоявшего рядом рыцаря в тёмных доспехах:
— Месье Одо де Сент-Аман.
Антуан склонил голову и в знак уважения кивнул Великому Магистру недавно созданного, но уже довольно известного ордена тамплиеров. Месье де Сент-Аман был братом одного из основателей ордена, Годфруа де Сент-Амана, и заслужил славу великого воина задолго до того, как занял пост одиннадцатого Великого Магистра.
— И я благодарю судьбу за то, что это так, ваше величество! — произнёс Антуан. Затем, не в силах сдержать вопрос, добавил: — Но как случилось, что ваше величество оказались так далеко от королевского дворца, да ещё со столь малой охраной?
Он заметил, как нахмурился де Сент-Аман, словно этот вопрос был оскорблением его чести. Всем было известно, что прежде чем стать преемником Филиппа де Милли на посту Великого Магистра, он побывал в плену у Нур ад-Дина и лишь несколько лет назад вернулся в Иерусалим. Для него личная ответственность за безопасность королевы была не просто обязанностью, а делом чести.
— Признаюсь, это было немного легкомысленно с моей стороны, — спокойно ответила Мария, но в её голосе слышалась не раскаянность, а скорее лёгкая ирония. — Но мне казалось, что славным рыцарям моего мужа уже удалось навести и поддерживать в городе некоторый порядок, достаточный для того, чтобы женщина — неважно, королева она или нет — могла спокойно следовать своим путём, не опасаясь за свою жизнь и честь. К тому же со мной были месье де Сент-Аман и месье де Сен-Клер. Чего же я могла опасаться?
Королева вздохнула, и её взгляд стал чуть мягче.
— Видимо, это всё ещё не так, месье рыцарь. Но сейчас нам необходимо позаботиться о раненых.
Только теперь Антуан заметил, что его плащ заляпан кровью — своей и чужой, а в груди горит резкая, тянущая боль от удара чьим-то клинком. Стража тем временем занималась телами и помогала привести в порядок паланкин королевы. Вскоре Мария Комнин смогла занять своё место внутри, а рыцарей она попросила следовать за ней — во дворец, где о них позаботятся.
…Мария приняла группу рыцарей в своих личных покоях. Теперь она выглядела совершенно иначе: собранные, красиво уложенные волосы, великолепное платье, приличествующее королеве, и та особая стать, которая не зависела от нарядов, а рождалась где-то внутри, в самой сути её натуры. Готфрид, которого поддерживал Антуан, буквально не мог отвести от неё глаз. Казалось, он даже перестал чувствовать боль и лишь бессознательно прижимал к сильно кровоточащей ране на груди кусок ткани.
— Боже милостивый! — воскликнула королева, едва рыцари переступили порог. — Да где же, наконец, лекарь?
Её голос прозвучал властно, без тени сомнения в том, что приказ будет услышан и исполнен. И действительно, уже через минуту в комнату вошёл старый еврей, о чьих волшебных руках в городе ходили легенды. Он молча принялся за дело, уверенно и спокойно перевязывая раны славных рыцарей.
Мария взглянула на де Сен-Клера и улыбнулась мягкой, доброй улыбкой, предназначенной, как показалось Антуану, только ему одному. В этой улыбке было дружеское расположение, но в глазах королевы на мгновение вспыхнула искра, которую невозможно было спутать ни с чем иным. Антуан невольно встревожился за друга: Мария прежде всего была королевой, дочерью династии византийских Комнинов, и только потом — женщиной. Она была не только красива, но и невероятно умна, и говорили, что многое из того, чего не мог добиться своей тактикой её муж, король, удавалось получить именно ей — одним ей ведомым способом.
Для короля это был второй брак: первый, с Агнессой де Куртенэ, был аннулирован в 1162 году. И Антуан опасался, что возникшая симпатия к де Сен-Клеру — если это была симпатия — окажется лишь королевской блажью, которая быстро пройдёт, оставив храброе сердце друга разбитым.
Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Антуана за одно мгновение — ровно до того момента, как глаза королевы остановились на нём. Пока лекарь перевязывал грудь де Сен-Клера, осматривал месье де Сент-Амана и самого Антуана, граф чувствовал на себе этот взгляд, холодный и в то же время пронзительный, будто Мария пыталась прочесть его душу, как раскрытую книгу.
Раны рыцарей оказались не тяжёлыми, хоть и сильно кровоточили. Когда лекарь закончил своё дело и удалился, Одо де Сент-Аман кратко рассказал о происшедших событиях: они сопровождали её величество из Храма Гроба Господня, где королева изволила молиться. Избегая толп на центральных улицах, решили пойти другой дорогой — и именно там подверглись нападению.
— Нападения в городе уже давно не случались, ваше величество, — задумчиво произнёс Одо, и в его голосе не было тревоги — только холодная уверенность опытного воина, который не верит в случайности. — И очень странно, что это повторилось именно сегодня.
— Вы хотите сказать, месье рыцарь, что это не было случайностью? — спросила королева, и в её тоне Антуан уловил не испуг, а скорее азарт, будто она принимала вызов судьбы.
— Я хочу сказать только то, что сказал, ваше величество. В городе достаточно спокойно, чтобы среди бела дня женщина могла, не опасаясь за свою жизнь и честь, спокойно передвигаться по улицам. И вдруг — нападение. И не на кого-нибудь, а на саму королеву.
— Ну… полагаю, они не знали, что я королева, — в чёрных глазах Марии блеснуло лукавство.
— Не знали, ваше величество? — не отступал Одо.
— Но почему именно сегодня? — резко выдохнула королева, и теперь в её голосе звучала не насмешка, а настоящая досада. — Если вы правы, то что заставило неизвестных напасть на меня?
В этот момент Антуан вспомнил большую свиту, которую он видел у Дамасских ворот.
— Прибытие папских легатов из Ватикана, — тихо произнёс он.
Королева посмотрела на него с новым интересом.
— Верно… — неожиданно серьёзно ответила она. — Вы уже успели встретиться с кем-то из них, месье граф?
— Нет, ваше величество. Кто я такой, чтобы посланники самого папы стремились к встрече со мной, простым рыцарем? Я лишь видел их свиту. Никто из них не заговаривал со мной. И, повторюсь, я уверен, ваше величество, что вряд ли кто-то из посланников папы знает о моём существовании, — скромно закончил Антуан.
Мария поднялась с кресла и, глубоко вздохнув, медленно прошлась по комнате, наполненной ароматами цветов. Антуан вдруг подумал, что, возможно, нигде в мире нет места, более противоречивого, чем Иерусалим: солнечный, жаркий, наполненный жизнью и смертью, молитвами и клинками, любовью и предательством.
Из-под опущенных ресниц королева посмотрела на рыцарей, стоявших на почтительном расстоянии. Сколько раз она повторяла себе, что прежде всего она — королева, а потом уже женщина, что интересы государства превыше её собственных желаний. Но сейчас в её сердце поселилось сомнение. И колебалась она не между долгом и чувством, а между двумя мужчинами — Готфридом и Антуаном. Иногда Мария завидовала султанским гаремам, о которых слышала, что они наполнены прекрасными женщинами. Было бы, наверное, весьма забавно иметь такой гарем, но наполненный мужчинами…
Она усмехнулась своим мыслям, но тут же снова стала серьёзной.
— Не странно ли, что именно сейчас, когда цель так близка, в городе появилось столько незнакомых людей со всех концов известного мира? — внезапно произнесла она и остановилась напротив Антуана.
Мария скользнула взглядом по мужчинам, и в её душе всколыхнулось то самое чувство, что порой пугало её саму, — чувство власти над сердцами. Невероятной притягательностью обладал граф де Шарэль, так кстати явившийся им на выручку. Высокий, статный, с той особой статью, которая рождается не в залах для танцев, а на полях сражений: в каждом его движении сквозила сдержанная сила, словно он всегда был готов либо обнять, либо ударить — и в обоих случаях делал бы это без колебаний. В нём чувствовалась не показная храбрость, а та самая тишина перед бурей, когда достаточно одного слова, чтобы мир раскололся надвое.
Рядом с ним Готфрид де Сен‑Клер казался воплощением иной стихии — грубой, неукротимой, выкованной в горниле боли и верности. Однорукий воин, чья металлическая перчатка не скрывала, а лишь подчёркивала его мужество: он не прятал увечья, не стыдился его, носил как знак того, что смерть однажды протянула к нему когтистую руку — и отступила, побеждённая его волей. В нём было нечто первобытное, могучее, как шторм у скалистых берегов, — и оттого особенно притягательное.
А чуть поодаль, сдержанный и собранный, стоял Одо де Сент‑Аман, глава ордена тамплиеров, её протеже, человек, в чьих глазах никогда не было суеты, только холодный расчёт и преданность делу, которое он считал выше собственной жизни. Он был словно остриё копья — прямое, безжалостное, устремлённое вперёд.
Кого из них избрать? Кто достоин стать возлюбленным великой королевы, каковой она, без сомнения, являлась? Мария почти слышала, как шепчут эти вопросы тени в углах залы, будто сами камни древнего дворца подсказывали ей ответ. Но ответа не было — лишь вихрь чувств, в котором смешивались долг, страсть и холодный разум правительницы.
Антуан бросил взгляд на Готфрида. Тот, казалось, вовсе не замечал ни напряжённой тишины, ни взглядов, устремлённых на него. Погружённый в свои думы, он был где‑то далеко — возможно, снова там, у полуразрушенной стены, где осталась его рука, где смерть смотрела ему прямо в глаза. Он поднял голову, быстро обвёл взглядом древнюю залу, словно проверяя, не подкралась ли опасность из тёмного угла, и тут же снова ушёл в себя, в ту внутреннюю крепость, куда не было хода никому.
— Ну, не странно ли, — внезапно произнесла Мария, и лёгкая усмешка тронула её губы, будто она пыталась спрятать за ней нечто большее, чем просто иронию, — что именно сейчас, когда цель так близка, в городе появилось столько незнакомых людей со всех концов известного мира? Словно сам воздух стал гуще от чужих намерений, от взглядов, скользящих по стенам, от шёпота в переулках…
Антуан вздрогнул, будто из тёплого покоя его резко вытолкнуло в ледяной ветер.
— Позволено ли мне будет спросить, о какой цели говорит ваше величество? — проговорил он тихо, и в этом вопросе прозвучало не только любопытство, но и тревога: неужели только он замечает, как дрожит в голосе королевы эта едва уловимая напряжённая струна?
Мария медленно приблизилась к де Шарэлю. Она остановилась так близко, что между ними едва мог проскользнуть луч света. И Антуан вдруг ощутил лёгкий цветочный аромат, исходивший от неё, — не приторный, не кричащий, а тонкий, словно сотканный из утренней росы и лепестков, распускающихся на рассвете. Этот запах был частью её власти.
— Победы над неверными, — выдохнула она, и в этих словах прозвучала не мечта, а твёрдое намерение, выкованное годами ожидания. — Окончательной! Полного изгнания их из Святой земли.
Антуан слегка побледнел, словно эти слова ударили его не звуком, а тяжестью — тяжестью тысяч судеб, которые зависели от одного решения.
— Возможно ли это, ваше величество? — произнёс он, и в его голосе слышалось не сомнение, а искреннее изумление перед масштабом замысла.
— Да… — протянула Мария, и её взгляд устремился куда‑то сквозь стены, сквозь город, сквозь годы. — Возможно, и даже более того… Но пока всё так зыбко и непостоянно, словно круги на воде, которые ещё не успели слиться в единый узор. Это скорее напоминает блуждание в тумане или рыбную ловлю, если хотите: ты чувствуешь, что добыча где‑то рядом, видишь лёгкую рябь на поверхности, но не знаешь, в какой миг она метнётся в сторону и уйдёт в глубину.
Она вдруг повернулась к Готфриду, который всё ещё стоял в отдалении, словно тень, готовая в любой момент раствориться в полумраке.
— Что вы знаете о Сыне Зари, месье де Сен‑Клер? — спросила она неожиданно, и в тишине залы эти слова прозвучали как удар колокола.
Готфрид поднял голову, будто только сейчас осознал, что все взгляды устремлены на него.
— Сыне Зари? — повторил он непонимающе, и в этот миг он действительно выглядел как воин, а не как книжник, — человек, привыкший держать в руках меч, а не свитки. Но Антуан знал: первое впечатление о де Сен‑Клере всегда было обманчивым. За грубоватой внешностью и сдержанными манерами скрывался ум, способный видеть дальше острия клинка.
— Его ещё называют солнечным ангелом, — продолжила Мария, а затем перевела взгляд на Антуана, будто проверяя, сумеет ли он скрыть удивление. — Вам известно, о чём я говорю, месье де Шарэль, не так ли?
— Нет, ваше величество, — покачал головой граф, и сам поразился той лёгкости, с которой ложь сорвалась с его губ. Ещё удивительнее было то, с каким спокойствием он её произнёс, будто его душа и язык существовали в разных мирах и не мешали друг другу.
— Говорят, он был самым красивым из ангелов, — тихо, почти нараспев, продолжила Мария Комнин, и в её голосе зазвучали нотки, напоминавшие древние заклинания, — и думал, что сотворил себя сам, а не был создан Богом. Впервые о Сыне Зари упоминается в книге пророка Исайи, написанной на древнееврейском…
Заметив недоумение в глазах рыцарей, королева вдруг рассмеялась — не громко, не вызывающе, а так, словно ей стало забавно от самой мысли, что кто‑то может удивляться её познаниям.
— Вы удивлены, что я знакома с этой наукой? Но разве не более естественно предположить, что королева должна знать историю земли, которой правит? Сын Зари возжелал власти, равной Богу, и за это был свергнут с небес. Согласно писаниям отцов церкви, его грехом была гордыня: он любил себя превыше всего и не прощал ни ошибок, ни невежества. По другим версиям, он даже пытался взойти на Великий Престол: едва Господь вставал со своего места, Сын Зари, раздуваясь от гордости, занимал его. Возмущённый архангел Михаил напал на него с оружием и в конце концов изгнал с небес. И во время той великой битвы из короны Сына Зари выпал камень — изумруд необычайной красоты и чистоты.
Она сделала паузу, давая словам осесть в воздухе, словно тяжёлым каплям дождя, падающим на сухую землю.
— Этот камень, как говорят, обладает невероятной силой: он может дарить бессмертие и вечную молодость, исцелять раны, воскрешать мёртвых и даже создавать целые миры…
— И сейчас этот камень…? — тихо начал Антуан, когда молчание стало почти невыносимым.
— По одной из легенд, — прошептала Мария, будто боясь спугнуть тайну, — он был похоронен в сокровищнице Иерусалимского храма после того, как пережил невероятные приключения. Царь Соломон вправил изумруд в ожерелье из чудесного металла и подарил его царице Савской как символ своей любви. По другой легенде, из этого камня была сотворена Богом Чаша, в которую Иосиф Аримафейский собрал капли крови Спасителя. Которая из этих историй говорит правду? Неужели Соломон действительно смог расстаться с таким сокровищем?
Она замолчала, и в наступившей тишине Антуану показалось, что даже воздух в зале стал тяжелее, насыщеннее, будто сам город затаил дыхание, прислушиваясь к этим словам. Перед его внутренним взором мелькнули смутные образы: древний храм, мерцающий изумруд, тень падшего ангела, скользящая по каменным плитам… И где‑то в глубине души шевельнулся страх — не перед мечом и не перед битвой, а перед той силой, которую нельзя удержать в ладонях, но которая способна изменить ход истории.
Мысли Антуана закружились, словно подхваченные яростным вихрем, что врывается в тесный переулок и крушит всё на своём пути, не разбирая, где камень, а где шёлковая занавесь. Если изумруд и впрямь служил средоточием такой силы и мощи, разве не было величайшей глупостью вручить его женщине, покидавшей город? Пусть даже она оставалась всё ещё горячо любимой, пусть даже любовь эта жгла сердце царя не слабее пламени жертвенника — позволить увезти камень на другой конец света, за тысячи лье, в края, о которых в Иерусалиме вспоминали лишь как о туманных легендах…
Чаша Грааля. Рассказ, услышанный сегодня от молодого рыцаря, вдруг обрёл пугающую весомость. Замок увечного короля, где время текло иначе, где раны не заживали, а боль становилась частью бытия… Сын Зари, падший ангел, всё ещё где‑то существующий, непобеждённый и не смирившийся со своей участью, ни за что не допустил бы, чтобы его камень затерялся в безвестности, где‑то на задворках мира — а именно так, в глазах мудрецов и летописцев, выглядела тогда далёкая Эфиопия.
Странное видение на миг ослепило Антуана: прекрасный ангел, некогда сиявший, как утренняя звезда, теперь склонялся над Божьим творением, и крылья его, прежде белоснежные, почернели от гордыни и жажды власти. Почему? Почему Сын Зари решился бросить вызов самому Создателю? Что за искра безумия вспыхнула в его сердце, превратив свет в тень, а поклонение — в бунт?
— Если всё это правда, — произнёс де Шарэль, с усилием отрывая свой мысленный взор от картины, что продолжала разворачиваться перед его внутренним взором, словно свиток, который никто не просил читать, — то, думаю, камень никогда не покидал Иерусалима. Его царственная любовница увезла с собой изумруд невероятной чистоты, оправленный в ожерелье, — возможно, овеянный легендами, но всё же лишь драгоценность, пусть и великая. А вот Камень Сына Зари… он остался здесь. Но кто‑то, полагая, будто ожерелье и есть вместилище той самой силы, прилагает невероятные усилия, чтобы отыскать его.
— Неужели кто‑то и в самом деле рассчитывает найти ожерелье, увезённое из Иерусалима две тысячи лет назад? — искренне удивился Готфрид, и в его голосе прозвучала та самая грубоватая прямота, которая всегда была ему свойственна: он не умел притворяться, не умел делать вид, будто понимает то, чего не постигал сердцем.
— Если всё это правда… — повторила Мария слова де Шареля, и голос её дрогнул, словно от внезапного порыва ветра. Глаза королевы загорелись странным, почти неземным светом, а дыхание на мгновение прервалось, будто ей не хватало воздуха, чтобы вместить в себя саму мысль о такой власти. — Власть, даруемая этим камнем, беспредельна! Вечная жизнь, вечная молодость… Разве не сделает это смертное существо равным самому Богу?
Она быстро и глубоко задышала, словно пыталась удержать в груди не просто воздух, а саму суть откровения. Перед её мысленным взором возник прекрасный, но падший ангел — Сын Зари, низвергаемый в бездну, и тот миг, когда из его короны выпал камень, суливший власть и могущество, которые никогда не были дарованы смертному. Власть… сила… возможность повелевать стихиями, управлять ветром и волнами, укрощать огонь и молнию, бесконечно долго хранить душу в вечно юном теле… Ради этого можно было пойти на всё. Ведь победителей не судят.
И вдруг ей показалось, что именно для этого и пришёл в мир особый человек — женщина, в руках которой должна быть сосредоточена и светская власть, и тайное знание, и сила меча. Женщина, способная распорядиться этой властью не ради прихоти, а ради высшей цели. Женщина, несущая в своих руках и мир, и войну, и справедливость, и возмездие. И этой женщиной могла быть она — Мария.
Антуан не мог оторвать глаз от лица королевы. Ему вдруг почудилось, что она изменилась: взгляд её стал глубже, будто в нём отразились все тайны мира; поворот головы обрёл ту самую величественную лёгкость, которая бывает только у тех, кто принял тяжёлое решение; даже фигура, казалось, стала выше, словно невидимая сила приподнимала её над полом. Часом раньше ему привиделся ангел с чёрными крыльями — именно таким: с затуманенными тёмными глазами, в белом одеянии, с крыльями, поглотившими свет. Он поспешил приписать это своему волнению, тревоге, игре теней и отблесков свечей… Но если сама мысль о Камне способна так преображать человека, то насколько же он опасен?
Драгоценный небесный самоцвет — средоточие всех божественных сил. Изумруд, из которого, быть может, потом была сотворена Чаша Грааля… Чаша, которая, возможно, все эти столетия хранилась здесь, в святом граде, скрытая от людских глаз, укрытая от жадных рук, спрятанная в толще камня и молчания. Так зачем же теперь де Пейн и ему подобные так упорно стремятся отыскать его? В мире и без того хватало бед, страданий и крови — зачем привносить в него ещё и эту разрушительную силу, способную перевернуть само устройство бытия?
На секунду перед внутренним взором Антуана возникла небольшая, почти аскетичная комната, едва освещённая тусклым светом лампады. На простом деревянном столе покоился мутно‑зелёный камень — не сверкающий, не кричащий о своей красоте, а словно хранящий в себе нечто большее, чем свет: древнюю, тяжёлую тайну, которую нельзя было ни разгадать, ни приручить.
Де Сент‑Аман молча созерцал лицо королевы. Он почти видел, как мысли с быстротой молнии проскальзывают в её голове, сплетаясь в узор, который до сих пор оставался для него скрытым за слоями недомолвок и вежливых уклончивостей. Только сейчас, в этот миг, Одо начал прозревать некую истину, прятавшуюся от него всё это время: Мария, добившаяся от короля Иерусалимского множества привилегий, направившая своих людей в Рим, чтобы выбить для новорождённого ордена всевозможные права и преференции, позволившая братьям беспрепятственно вести поиски сокровищ, оставшихся после разрушения иудейского храма… Что двигало ею? Жажда несметных богатств? Стремление к тайным знаниям? Нет. Всё вело к одному — к Камню.
Неужели правда, что где‑то там, в глубоких пещерах под конюшнями, ныне занятыми Орденом, хранится эта вещь? И знают ли остальные участники этого странного триумвирата — король и папа — о тайных помыслах королевы? Или она пообещала им всё, попросив взамен лишь какую‑нибудь безделушку на память? Мужчины… воины и повелители жизни… Они привыкли мерить силу клинком и числом войск, не понимая, что истинная власть порой таится в тишине, в одном‑единственном камне, в одной‑единственной женщине.
Мария, при всей своей хрупкости, обладала недюжинным умом, но одной ей было не под силу управлять такой махиной, как боевой орден. Для этого требовалась опора, союз, сделка. И, возможно, именно сокровище — древнее сокровище Иерусалимского Храма — стало той монетой, которой она расплачивалась за поддержку. Но если остальные не знали о Камне, то почему она так свободно говорила о нём сейчас, при них?
Заметив обращённые к ней взгляды, королева мягко улыбнулась де Сент‑Аману, и в этой улыбке не было ни торжества, ни насмешки — только спокойная уверенность человека, который знает, куда идёт, и не боится дороги.
— Я верю, что наши поиски увенчаются успехом, месье рыцарь, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Верю.
— Но что будет, когда мы найдём Изумруд Сына Зари? Что тогда? — тихо пробормотал де Шарэль, словно боялся спугнуть саму мысль, едва сорвавшуюся с губ. Но королева услышала — её слух был острее, чем у многих, привыкших полагаться лишь на звон мечей.
— Вы служите короне, месье де Шарэль, — произнесла она негромко, но в этих словах прозвучал не вопрос, а утверждение, тяжёлое, как печать, опускающаяся на пергамент. — По крайней мере, я так надеюсь…
Антуан почувствовал, как воздух в зале вдруг стал гуще, будто сам камень уже начал влиять на мир, ещё даже не явив себя свету. Ему казалось, что он не может сделать полного вдоха — словно невидимая рука сжимала грудь, напоминая о цене, которую придётся заплатить за прикосновение к запретному.
— Сын Зари был низвергнут в бездну из‑за гордыни, ваше величество! — произнёс Антуан, и в его голосе прозвучало не просто напоминание, а предостережение, рождённое не из страха, а из понимания: есть силы, играть с которыми смертельно опасно.
Дочь византийских Комнинов чуть приподняла бровь — в этом лёгком движении сквозило удивление, почти изумление перед дерзостью рыцаря, осмелившегося говорить с ней так прямо. Но уже через мгновение её черты разгладились, словно рябь на воде, которую утихомирил порыв ветра, и на губах мелькнула едва уловимая улыбка — не насмешливая, а скорее восхищённая.
Этот де Шарэль… В нём было нечто, что неудержимо притягивало Марию — будто в его душе мерцал тот самый свет, который когда‑то сиял в Сыне Зари, прежде чем тьма гордыни поглотила его. Словно крошечный осколок божественной искры всё ещё тлел в нём, несмотря на тяжесть лет, битв и решений, которые приходилось принимать.
Мысли королевы на мгновение унеслись далеко, туда, где границы между мечтой и безумием становились зыбкими. Если бы только встреча была возможна… Если бы она могла заглянуть в глаза Падшего Ангела — не в легендах, не в свитках, а лицом к лицу, в тишине, где не было бы ни придворных, ни стражи, ни долга, только два существа, разделённые веками и проклятием. Что бы она увидела там? Мудрость тысячелетий? Рождение, расцвет и падение миров, целых империй, поверженных временем на глазах у этого странного существа, которого одни называли Сыном Зари, другие — Люцифером, третьи — Утренней Звездой?
Почему «Зари», когда крылья его почернели от гордыни и жажды власти? Но кто сказал, что это именно так? Кто сказал, что душа его темна до конца, без остатка? Может быть, в самой глубине этой тьмы ещё теплился тот свет, ради которого стоило искать, рисковать, идти до конца?
Мария расправила спину, и в этом движении было столько достоинства, что казалось, будто сама история выпрямилась вместе с ней.
Она найдёт его. Найдёт, если Камень — это его душа, его застывшее эхо, его последнее слово, обращённое к миру. Она встретится с ним — не с легендой, не с тенью, а с тем, что осталось от него в этом мире. А там… там сам Бог рассудит, что будет потом.
— О, я не забыла об этом, месье рыцарь, можете мне поверить, — проговорила она, возвращаясь из своих грёз в реальность, где стены были из камня, а решения — из стали. — И низвергнут он был именно потому, что возжелал власти, равной Богу.
Кто знает, какие грёзы или видения навевал сам образ Изумруда, пробуждая в душе королевы то, что дремало годами. Но вскоре её мысли вернулись в более привычное русло — в русло власти, стратегии и холодного расчёта, без которых невозможно было править.
— Раскоп находится в самом сердце Иерусалимского храма, — продолжила Мария, и теперь в её голосе звучала уверенность, почти пророческая. — Камень должен покоиться именно там. Долгое время он был укрыт от людских глаз в Святая Святых Храма, куда вход был запрещён всем, кроме Первосвященника. Первым из них был Аарон, брат Моисея, которого избрал сам Бог при исходе евреев из Египта. Там, в этом священном месте, где небо касалось земли, и хранилась величайшая тайна.
Она сделала паузу, будто прислушиваясь к чему‑то внутри себя — к тому странному чувству, которое вело её, как компас ведёт корабль сквозь туман.
— После разрушения Храма изумруд был спрятан там же, только глубже — внутри самой горы, в тайниках, о которых знали лишь избранные, да и те, возможно, давно обратились в пыль. Я чувствую это, — добавила она тихо, но твёрдо, и в этих словах не было ни капли сомнения. — Я чувствую, что он там. И мы его найдём.